А здесь, в селе… По этой тропке он впервые шел через балку на сельскую площадь. А спустя много лет, когда уже стал учителем, увидел однажды остановившуюся на плотине Катеринку. Она была в белом платье, смотрела в воду, потом подняла руку, чтобы отбросить прядь волос, да так и застыла… И солнце тогда было рядом с нею, и оно загляделось в пруд. И тихо шелестел камыш.
Казалось, что тут особенного: солнце, шелест камыша и стоящая на плотине девушка… А почему-то запечатлелась в памяти эта картина.
Когда-то большим светом для него был свой двор. Со временем он открыл для себя длинную извилистую улицу, потом — Сухаревку, и степь вокруг нее, и район, и всю страну. Тогда еще не знал, что человеку покажется тесной планета Земля, что он оторвется от нее и полетит в необъятные просторы космоса. Правда, и в космосе человек не расстанется со своим земным миром, исполненным и большого добра, и большой скорби, и самой чистой любви. Потому что этот маленький мир — в действительности огромен. Сколько в нем таинства и загадочности. Цветы в разнотравье светятся, как глаза Катеринки, облако в небе — как гривастый конь, впряженный в колесницу. Старый прогнивший пень в балке вдруг обернется человеческой головой со светящимися глазами, а узловатые покрученные ветки старого береста — дикой кошкой, приготовившейся к прыжку…
Вечером идет Михайло на площадь. Там, возле клуба, на пожелтевшем спорыше расположились парни. Разговаривают. Чего только не услышишь здесь! О жизни на других планетах, о новых кинофильмах, о девчатах — обо всем…
Уляжется спать село. Высоко в небе застынет ясная луна, черные тени лягут на землю, а неуемная молодежь не спит.
— Вот, Мишко, ты первый из Сухаревки пошел в университет, а ведь мог бы учителем в нашей школе работать или в районной газете. Однако покидаешь и село и район.
— Учиться хочу, ребята, — отвечает Михайло. — И вам советую. У нас уже есть девятилетка, а на будущий год откроется и десятый класс. Сейчас время такое — все учатся.
— Мы думали об этом, да стыдно таким переросткам в школу ходить. Дети засмеют.
— Нужно добиться, чтобы вечерние классы открыли. Или попробовать экстерном.
— А я учусь, — неожиданно отозвался Олекса Ковальский. — Хотите верьте, хотите нет, но догрызаю программу седьмого класса. Скоро Катеринку догоню.
— Неужто учишься? — спрашивает кто-то недоверчиво и с явной завистью.
— Вот тебе крест!
— Ему иначе нельзя, он тракторист, да и Настя библиотекой заведует.
— А Настя этой осенью будет сдавать за восьмой, — не без гордости сообщает Олекса.
— Ишь тихони! И никому ни слова!
— Мне всегда хотелось учиться, — продолжал Олекса. — Особенно после того, как Василь Лесняк поступил в техникум и, приезжая на каникулы, рассказывал о студенческой жизни.
Михайло любил эти вечерние беседы. Сухаревские хлопцы делились в них своими самыми сокровенными мыслями и планами. Они иногда подзуживали друг друга, балагурили, посмеивались, но все тянулись к знаниям.
И каждому хотелось заглянуть в будущее, увидеть в нем себя.
Будущее. Какое оно?
Кончалась вторая половина тридцатых годов.
Хлопцы и девчата собирались, смеялись, пели и мечтали. Они еще не знали и не могли знать, что придется им закаляться в огненном горниле страшной войны, не знали, кто из них, юных сухаревских мечтателей, не вернется в родное село, не постучит в оконце отчего дома, не будет топтать зеленый спорыш на этой площади.
Их ждали трудные дороги.
Книга вторая
ЛЮБОВЬ И ПАМЯТЬ
Часть первая
I
В ту ночь Михайло Лесняк спал неспокойно. Когда почувствовал, что заснуть больше не сможет, раскрыл глаза и увидел необычно высокий потолок. Поначалу удивился, но в ту же минуту вспомнил, что вчера приехал в город и вечером поселился здесь.
Приподнявшись на локте, осмотрелся — в большом зале в четыре ряда стояли койки, и почти на каждой кто-то спал. Сквозь высокие окна в зал робко вползали серые рассветные сумерки.
Михайло снова лег, несказанно радуясь тому, что с сегодняшнего дня он — студент университета! Сегодня впервые пойдет на лекции, будет слушать профессора Геллера, статьи которого не раз читал в журналах и газетах.