Фастовец еще несколько раз обращался к Лесняку, что-то говорил, но, не получая от него никакого ответа, отстал.
VII
Третий месяц лежали глубокие снега, свирепствовали морозы, буйствовали ветры. Общежитие стояло в стороне от других домов, и ветры пронизывали его насквозь, выдувая тепло.
Зинь сидел на койке в сатиновой сорочке и в исподниках, свесив ноги в дырявых носках. На коленях лежали серые, в рыжую полоску, суконные брюки. Подняв руки на уровень глаз и полуобернувшись к замурованному ледяным налетом окну, он целился кончиком нитки в ушко иголки. Михайло, накинув пиджак, в незашнурованных ботинках прохаживался по комнате. У обоих изо рта шел пар.
— И где они могли застрять? — недовольно приговаривал Лесняк. — Взяли мои штабрюки — не в чем в умывальник выскочить. Быстрее, Зинько, зашивай свои штаны.
Сельские хлопцы, желая поскорее овладеть русским языком, часто и в общежитии разговаривали по-русски. Язык почему-то труднее, чем другим, давался Добреле. Как-то утром он, не найдя своих штанов на спинке койки, крикнул:
— Хлопцы! Кто из вас дурит, кто взял мои шта… — Спохватившись, поправился: — Брюки.
Жежеря из-под одеяла хмыкнул:
— Штабрюки? Неужели ты, Матюша, забыл, что у тебя никогда не было штабрюк?
На людях они всегда разговаривали меж собою в шутливо-добродушном и ироническом тоне, причем Жежеря частенько покрикивал на своего дружка, а Добреля, казалось, во всем подчинялся, извиняюще улыбался, нисколько не обижаясь. Так было на людях. Наедине же эта наигранность исчезала, и тогда многие могли позавидовать искренности и душевной теплоте их взаимоотношений.
Неуклюжее, случайно слепленное словцо «штабрюки» в день своего рождения сразу пошло гулять по общежитию, только что воспользовался им и Лесняк, хотя ему было не до шуток. С осени Бессараб еженедельно посещает занятия на ипподроме, готовясь к зачетам на звание «Ворошиловский всадник». Он раздобыл жокейку, на барахолке купил поношенное кавалерийское галифе, обшитое кожей, которая истерлась и сплошь облупилась, сам смастерил плетку. Сегодня у него практические занятия — езда на лошади, поэтому он выпросил у Михайла сапоги. А поскольку день был морозный, он поддел под галифе Михайловы брюки. Пресловутый же Михайлов костюм полувоенного покроя у него выпросил Добреля. Матюша, оказывается, давно мечтал сфотографироваться в таком костюме.
— В момент обернусь, — уверял Добреля. — Одна нога там, другая — здесь.
Лесняк поверил и теперь был как на привязи.
У Радича в аэроклубе тоже были практические занятия, и он, зацепившись за что-то в учебном самолете, распорол штанину. Хорошо еще, что по шву.
— Надо аккуратно зашить, и штабрюки будут как новые, — успокаивал себя Зинь. — Вот только пальцы застывают. И сам дрожу как в лихорадке, не могу вдеть нитку в иголку.
— Давай я, — сказал Михайло.
— Я сам! — нетерпеливо бросил Зиновий.
Таков он: ни в чем и ни от кого не хочет принять услугу. Даже когда в кармане нет ни копейки, никому об этом не скажет, будет стоически переносить голод.
Радич с малых лет начал писать стихи. Любовь к поэзии у него от матери — Ганны Радич. Она, малограмотная, никаких книг не читала, кроме «Кобзаря» и Евангелия, но имела прекрасный голос. Многим песням научилась от бабы Левчихи. На Ганну Радич в молодые годы обрушилось страшное горе: рано похоронила своих родителей. Затем вышла замуж за местного красавца Дмитрия Радича, но тот вернулся с гражданской войны контуженым и тяжелораненым — передвигался по хате и по двору на костылях. Пять лет ждала молодая солдатка своего мужа. Вернувшись, Дмитро сказал жене:
— Завоевал я землю, но пришел не хозяйствовать на ней, а умирать.
— Я тебя выхожу — будешь таким же орлом, каким на войну шел.
— Мне уже, Ганнуся, не взлететь орлом, — вздыхал Дмитро. — Живу единственной надеждой: увидеть, как вырастут крылья у нашего орленка.
Зиню шел тогда пятый год. Ганна работала в поле, а Дмитро только досматривал маленького сына, стараясь между делом учить его грамоте.
— А малый наш способный, — говорил он жене. — К бумаге тянется охотно. Азбуку выучили. Начнем теперь буквы в слова складывать. Не кручинься, Ганнушка, еще доживем и до того, что Зиня учителем увидим. А почему бы нет? Теперь и крестьянскому сыну дорога открыта.