Михайло, лежавший на койке, участия в разговоре не принимал, но вдруг расхохотался. Хлопцы удивленно посмотрели на него.
— Тебе что — колбаса приснилась? — не очень вежливо поинтересовался Корнюшенко.
Лесняк, прерывая смех, пояснил:
— Да так, просто вы все очень уж смешными мне показались. Мало ли кому денежные переводы или там посылки присылают. Нам-то что за дело?
— Стоп! — молниеносно воскликнул Радич, хлопнув себя ладонью по лбу.
— Что, рифму потерял? — спросил в сердцах Корнюшенко.
Зиновий сосредоточенно сунул руку в потайной карман своего пиджака, извлек оттуда желтый листок и торжественно передал Евгению. Взглянув на эту бумажку, Корнюшенко удивленно посмотрел на Радича. Тот с виноватым видом сказал:
— Извини, Корнюша! Виноват и каюсь. Еще в каникулы пришел на твое имя почтовый перевод. Я спрятал его в карман и, понимаешь, замотался и запамятовал. Прости и не ругай…
Евгений прочитал бумагу и весело произнес:
— Хлопцы! Это же чудный сон! Да разбудите же меня! У меня в руках почтовое извещение о посылке. И самое главное — на мое имя…
Все бросились к нему. Листочек переходил из рук в руки. Его рассматривали, как волшебный талисман. Радостные выкрики и смех заполнили комнату.
— И кто же так для тебя расщедрился, Женя? — допытывался Бессараб. — Неужели девушка, которой ты голову заморочил?
— Убей меня, — отвечал Евгений, — не знаю. Кто бы ни был, ясно одно: добрая душа. Говоришь, Зинь, чтобы я не ругался? Да я готов расцеловать тебя… Жаль, что ты не девушка.
— Что ж ты стоишь, Корнюша? — спросил Микола. — Аллюр три креста, на почту!
— Почта еще закрыта, — грустно заметил Радич.
— Кроме почты, ребята, у меня с утра аудиенция. Принимает профессор Геллер, так что придется нам потерпеть, — сказал Корнюшенко.
У Евгения от первой сессии оставался «хвост» по древнерусской литературе, и Геллер уже дважды назначал ему переэкзаменовку и каждый раз отсылал ни с чем.
Корнюшенко, спрятав в карман извещение, направился к двери. Радич крикнул ему вдогонку:
— Ни пуха ни пера!
— Ко всем чертям! — как и должно, ответил Евгений…
Долго ждали хлопцы возвращения Корнюшенко. Вечерело.
Михайло и Радич уже начали дремать, когда в комнату шумно ввалился возбужденный Евгений. Осторожно поставив на стол обшитый парусиной ящик, бодро воскликнул:
— Эй вы, сони! Проспите царство небесное! Поздравляйте меня: с третьей попытки я положил Геллера на обе лопатки! Сдался клятый дед — поставил зачет. Ф-фу!
У Радича и Лесняка сон мгновенно исчез: они вскочили с коек и с любопытством уставились на посылку.
— С тебя, Корнюша, законный магарыч, — сказал Михайло. — Не томи душу — раскрывай свой волшебный сундучок.
Бросив пальто и шапку на койку, Евгений согревал руки у батареи:
— Дай в себя прийти. Замерз как собака. Доставай, Зинько, нож и распарывай парусину…
Радич принялся хлопотать у посылки. Не успел он снять парусину с фанерного ящика, как на пороге появились Бессараб и Добреля. Михайло обрадовался:
— О, то ни одних штанов не имел, а теперь сразу — двое.
Увидев посылку, Микола кивнул в сторону Матвея:
— Лучше было бы, чтобы эти штабрюки на полчаса опоздали.
— Хлопцы! Да я вас тысячу лет не видал! — закричал Добреля, отдавая Михайлу костюм, завернутый в газету. — Дайте хоть посмотреть…
— На нас или на то, что в ящике? — спросил Бессараб.
Вспоров ножом парусину, Радич отступил от посылки:
— Право открытия этого чуда принадлежит хозяину.
Евгений поднял фанерную крышку — содержимое было плотно прикрыто газетой, а сверху на газете лежал лист бумаги из школьной тетрадки, сложенный вчетверо. Развернув его, Корнюшенко сказал:
— Письмо! — После паузы добавил: — От крестной матери. Живет в Долгинцеве. Не забыла о моем дне рождения, поздравила. Пишет: «Дорогой Женя!..»
— Стой, Корнюша! — остановил его Бессараб. — Тайна переписки охраняется законом. Дочитаешь в уединении. Чего мы стоим над посылкой, как над гробом?.. Снимай газету!
— Вот если бы сейчас мы сняли газету, а под нею — сало, — сказал Добреля. — Куски этак пальца в три толщиной. Хлеб как-нибудь мы бы раздобыли. С хлебом и салом не пропадешь… А если еще сало подморозить… Режешь ножом, кладешь на хлеб, а сверху еще и горчичкой.
— Дурной ты, Матюша, как сало без хлеба, — заметил Бессараб. — Горчицей кто пользуется? У кого аппетита нет. Если ты говоришь о горчице, значит, ты вовсе и не голоден. Может, ты, пока мы будем серьезным делом заниматься, пошел бы поискал своего Жежерю?