Соня заговаривает не сразу, и я понимаю, что она сознательно решила остаться и поговорить со мной, начать беседу, которая явно выходит за рамки основных правил приличия.
Она спрашивает:
— Почему вы теперь ненавидите игровые площадки?
Я шумно выдыхаю и указываю в сторону лесенок и качелей, едва различимых в сумерках.
— Все эти дети… Особенно маленькие. Я скучаю по Изабель.
— Дети внушают вам грусть.
— Не просто грусть. Я чувствую себя… — Я замолкаю и смотрю на женщину, которая держит младенца и одновременно помогает второму малышу забраться в коляску. Малютка одет в пестрый комбинезон, такой плотный, что его ножки похожи на сосиски. Он размахивает руками, и мать встряхивает его, устраивая старшего в коляске.
— Я злюсь.
— Вы злитесь, когда видите детей?
— Да. Понимаешь… Спрашиваю себя: почему они все выжили, а мой ребенок умер? — Я рассматриваю круглое личико малыша в комбинезоне. Щеки у него раскраснелись от мороза. — Но злюсь не на детей. Я ненавижу их матерей.
— Уильям! — зовет Соня. — Отдай мальчику игрушку!
Я вижу, что Уильям сидит на корточках в огромной песочнице рядом с маленьким мальчиком не старше двух лет. Мальчик не отрываясь смотрит на Уильяма, а тот что-то проделывает с желтым игрушечным бульдозером.
— Наверное, он его чинит, — говорю я.
— Он знает, что не надо трогать чужие игрушки. Уильям!
Уильям кладет бульдозер и встает. Он гладит мальчика по голове и перебирается в другую часть площадки.
— Наверное, люди всегда грустят и сердятся, когда случается что-нибудь ужасное, — говорит Соня.
— Наверное.
— Когда другой ребенок, тогда вы не грустите. Потому что вы тогда мать и вы не злитесь на себя. Вы не хотите, чтобы новый ребенок умер.
Я открыла Соне больше, чем кому бы то ни было. Очень немногие знают, что я злюсь. Минди в курсе, как я отношусь к другим матерям, потому что чувствует себя точно так же. Однажды я сказала Джеку, что лучше бы вместо Изабель умер чужой ребенок. Но я никому не говорила, что даже представить себе не могу другого ребенка. Я не хочу другого ребенка. Соня не права. Я бы хотела, чтобы другой ребенок умер, если только это поможет вернуть Изабель. Если бы такая чудовищная сделка была возможна, если бы мне явился сатана, с которым я могла бы заключить договор, я бы выносила и убила тысячу детей, только бы это вернуло Изабель.
Я вижу Уильяма, который стоит прямо передо мной.
— На табличке написано, что площадка закрывается с наступлением темноты. Темнота уже давно наступила, — говорит он.
— Ты прав. Нам пора.
— До свидания, Уильям. До понедельника. Поцелуй меня. — Соня целует его в щеку, и Уильям принимает ее поцелуй куда любезнее, нежели мои. Боюсь, Уильям более восприимчив, нежели мне казалось. Он понимает, что доброта Сони искренна, и охотно на нее отзывается. Видимо, он чувствует мое недовольство и поэтому ежится от моих прикосновений. Или просто любит Соню больше, чем меня.
Уильям надевает рюкзак, и мы наблюдаем, как Соня быстро выходит из парка. Мы шагаем следом. Она поворачивает на Пятую авеню.
— Куда она пошла? — спрашиваю я.
— За сумкой. Она не любит брать вещи с собой в парк, потому что ей приходится все время за ними следить и она не может играть со мной.
— Но вы всего лишь дожидались меня. Разве вы собирались играть?
— Мы знали, что ты опоздаешь.
— Послушай, Уильям, — говорю я в ожидании, пока сработает светофор. — Я не опоздала. Я приехала, как только твой папа мне позвонил. И ты не играл. Ты сидел на скамейке.
— Я хочу есть, — заявляет Уильям.
Этот ребенок умеет настоять на своем.
— Как насчет мороженого? Сливочное мороженое с фруктами на ужин. И помадка. Ты когда-нибудь бывал в «Серендипити»? Это лучшее кафе. Там подают мороженое размером с твою голову. И горячий шоколад.
Уильям качает головой:
— У меня непереносимость лактозы.
— О Господи! Я, должно быть, забыла.
— Это значит, что у меня аллергия на молочные продукты. Мороженое — это молочный продукт. Я могу серьезно заболеть, если поем мороженого.
— Да. Значит, мы просто пойдем домой и поищем что-нибудь в холодильнике.
Подъезжает такси, я открываю дверцу и бросаю на сиденье детскую подушку. Уильям ныряет у меня под рукой и усаживается. Прежде чем я успеваю сказать шоферу адрес, Уильям оборачивается ко мне. На лице у него необычное выражение.
— Эмилия, как ты думаешь, в «Серендипити» подают безлактозное мороженое? — спрашивает он. — Может быть, у них бывает мороженое без молока?
Я понимаю, что необычное выражение, которого я прежде никогда не видела, — это надежда.