Где бы Елизавета ни появлялась, она неизменно обращает на себя внимание своей необычной — лёгкой пружинящей — походкой. Люди с поэтической душой, которые намереваются выразить ей своё поклонение, сравнивают её с «парящей богиней победы». Прочие же из-за её привычки быстро ходить, зовут её «железной дорогой», причём без капли сарказма, ибо для сельского населения Греции железная дорога — символ всего великолепного, грандиозного.
Визитов к себе она отнюдь не поощряет. Ведь она для того и приехала на Корфу, чтобы иметь полный покой. Когда греческий король Георг известил о намерении посетить императрицу, она просила передать ему, что в ближайшие дни на Корфу её не будет. Вскоре стало известно, что монарх собирается повторить свою попытку в ближайшую неделю, но Елизавета снова просит ответить, что и на этот раз её несколько дней не будет на острове. С тех пор о визитах короля речь больше не заходила.
Между тем из Мюнхена приходит печальное известие. Отца императрицы, которого ещё летом хватил лёгкий апоплексический удар, 10 ноября сражает новый, гораздо более сильный. Когда спустя два дня дочь узнает об этом, она готовится незамедлительно возвратиться на родину, но прежде посылает телеграмму Францу Иосифу. Император отговаривает её, стремясь избежать последствий столь печального события для сильно подорванного душевного здоровья жены. Елизавета всё равно опоздала бы, потому что уже 15 ноября в половине четвёртого утра её отец, этот необычный человек, проведший всю жизнь не с семьёй, а сам по себе, скончался. В последние годы жизни людей вокруг него становилось всё меньше, а круг друзей неизменно редел.
15 ноября после полудня Елизавета держит в руках телеграмму Франца Иосифа: «Искренне скорблю вместе с тобой по поводу кончины папы». Императрица глубоко потрясена и упрекает себя в том, что слишком мало думала об отце, когда он был жив; правда, увидеть его, пока она была в родном доме, можно было далеко не так часто.
«Свои именины, — пишет она дочери 16 ноября, — я собираюсь провести на море... Первого числа я рассчитываю быть в Мирамаре, чтобы встретить поку, чему очень рада». (Как-то раз Франц Иосиф, будучи в прекрасном расположении духа, вместе с женой и дочерью, сравнил себя и своё положение в империи с положением индюка (по-венгерски «пока») на птичьем дворе. Это сравнение так понравилось Елизавете, что закрепилось за Францем Иосифом, и с тех пор в письмах к дочери Елизавета иногда называла так императора. — Прим. автора).
В конце концов Елизавета с тяжёлым сердцем покидает свой любимый остров, утешаясь лишь предстоящей встречей с мужем, который ждёт её в Мирамаре. Елизавета рассказывает ему о своём намерении построить на Корфу виллу, и Франц Иосиф, ещё ни разу не отказавший жене в её желании, покоряется её воле. Но делает это без особой охоты, ибо возведение дома в чужой стране означает стремление жены жить вдали от него и от родины, а обрадовать императора такая перспектива никак не может.
Елизавета призывает теперь консула Варсберга и даёт ему официальное поручение развернуть строительство для неё на Корфу, возлагая на него обязанности архитектора, садовника и так далее. Обычно столь скептически настроенный, консул на этот раз доволен, но от него не укрывается сдержанность Франца Иосифа. «Это расположение императрицы, — замечает Варсберг как-то, — повредит мне в Вене». И действительно, там считают, что именно от него Елизавета позаимствовала страстную увлечённость Грецией, что именно он способствовал тому, что императрица до такой степени забыла о своей семье, о муже, о своём высоком положении, даже о своей родине. Варсберг, будучи тяжело больным человеком, не может уклониться от всех этих обязанностей.