Кронпринца кладут в его спальне в Бурге. Сразу после разговора с Видерхофером император приходит в комнату усопшего, где находятся лишь адъютант кронпринца, барон Артур фон Гиэль, и священник.
— Где лежит кронпринц? — спрашивает Франц Иосиф.
— Там, где он жил до свадьбы, Ваше величество.
— Он сильно изменился?
— Нет, Ваше величество.
— Будьте добры, прикройте его как следует. Императрица желает взглянуть на него.
С этими словами император снова уходит. Гиэль прикрывает скрещённые руки кронпринца белым фланелевым покрывалом, натягивает его до самого горла покойного. Впоследствии это послужит поводом для глупых домыслов, будто бы руки Рудольфа были изрезаны. Около семи утра в комнату покойного сына является император. Он в перчатках и при сабле. Франц Иосиф нервно поглаживает усы, входя в комнату, и четверть часа проводит молча возле усопшего. К полудню приходят императрица, Валерия и эрцгерцог Франц Сальватор. Над покойным читает молитвы священник. Окна комнаты занавешены, а в ногах кровати, на которой лежит Рудольф, справа и слева от распятия горят свечи. Единственный сын императорской четы накрыт до подбородка белым покрывалом и усыпан цветами. Лёгкая повязка на голове нисколько не портит его, щёки и уши ещё хранят здоровый румянец молодости, а беспокойное, подчас горькое выражение лица, столь свойственное ему при жизни, сменила улыбка. Кажется, будто он спит и он счастлив... Елизавета, зарыдав, склоняется в ногах постели. Ведь Франца Иосифа здесь нет, и она на мгновение может позволить себе расслабиться — она, которая на протяжении этих прошедших ужасных двадцати четырёх часов прилагала нечеловеческие усилия, чтобы держать себя в руках ради мужа, и потому глушила и подавляла собственные душевные муки. Как всегда в ответственный или трудный час, все мелочи, все пустяки и причуды забыты Елизаветой. Когда требует момент, в её натуре на первый план выступают величие, благородство и доброта, и она готова на любую жертву. Елизавета вновь берёт себя в руки, чтобы потом, во время печального ужина с мужем, не подать вида, как ужасно всё это на неё действует. К столу является и Стефания с ребёнком, при виде которого император не может удержаться от слёз. Впервые императрица на мгновение теряет контроль над собой и в присутствии мужа начинает плакать.
Императору необычайно тяжело признать публично факт самоубийства Рудольфа, но министры настаивают, чтобы он обнародовал правду, поскольку в естественную причину смерти кронпринца никто не верит. Так, в газете «Винер Цайтунг» 2 февраля 1889 года публикуется медицинское заключение, в котором относительно мозга покойного говорится, что его исследование «обнаружило наличие патологических изменений, которые, как показывает опыт, вызывают аномальное душевное состояние и поэтому дают основание предполагать, что случившееся произошло в условиях помутнения рассудка».
Если Францу Иосифу такое объяснение приносит утешение, на Елизавету оно оказывает прямо противоположное действие. Глубоко уверовав в предопределённость, испытывая неутихающую душевную боль, она начинает говорить себе, что именно её смешанная баварско-пфальцская кровь вызвала в мозге Рудольфа столь ужасный эффект.
— Почему Франц Иосиф некогда вошёл в дом моего отца, почему мне суждено было увидеть его, а ему — познакомиться со мной? — кричит она в отчаянии.
Фрау Шратт после недолгого пребывания вместе с императорской четой сразу после получения ужасного известия никак не могла успокоиться. Однако и в эти трагические дни её профессия не позволяет ей расслабиться, репетиции требуют своего. Она ещё никак не может взять себя в руки и вечером 31 января настойчиво допытывается у Иды Ференци сведений о самочувствии Их величеств. На следующий день актриса предстаёт перед императорской четой и старается, насколько это возмоясно, подобрать слова утешения:
— Ваше величество окружают три ангела — императрица, их светлости Валерия и Гизела, которые будут заботиться о вас, любить и утешать вас.
— Вы правы, — отвечает Франц Иосиф, беря Елизавету за руку.
Елизавета смотрит на него долго и печально.
— Если бы я могла воскресить Рудольфа, я желала бы, чтобы он был моей дочерью, но никак не кронпринцем, — говорит она. — С самого детства его слишком отдалили от нас и воспитали совершенно по-иному, нежели принято воспитывать обыкновенного ребёнка.
Прослышав об ужасной новости, граф Андраши немедленно прибыл в Вену. Поскольку его воззрения кардинально отличались от теперешней политики императора, тот встретил его без прежнего энтузиазма, Елизавета же была рада возможности побеседовать с преданным другом. Чтобы не огорчать Франца Иосифа, она втайне от супруга принимает графа у Иды Ференци и обсуждает с ним последствия этого ужасного события для Венгрии.