— Давай сходим сегодня на холм, Михаил. Сходим на то место, где ты показал мне рассвет.
Он увидел томление в ее глазах. — Сегодня прохладно.
— Но не слишком холодно.
Он не мог ей ни в чем отказать, но где–то глубоко в душе зашевелилось странное беспокойство. Здесь что–то не так. Сняв с кровати покрывала, они отправились в путь. Может быть, она расскажет, что терзает ее душу. Может быть, она все же откроется перед ним.
Но ее настроение вдруг изменилось, и на смену печали пришло возбуждение. Она побежала вперед и, быстро поднявшись на вершину холма, повернулась к нему и широко развела руки. Вокруг пели сверчки, мягкий ветерок шевелил траву.
— Все это так чудесно, правда? Такой безграничный простор. А я так ничтожна.
— Только не для меня.
— Нет, — продолжала она. — Даже для тебя. — Он нахмурился, и она отвернулась. — Нет других богов перед лицом моим! — закричала она, обращаясь к небесам. — Никого, кроме тебя, мой господин! — Она повернулась и смотрела на него. «Никого, кроме тебя, Михаил Осия».
Он помрачнел. — Зачем ты смеешься надо мной?
— Это действительно так, — ответила она, говоря правду.
Она распустила волосы. Они растеклись по ее спине и плечам, светясь в лунном свете.
— Помнишь, ты читал мне историю о Суламите, девушке, которая танцевала перед своим мужем?
Глядя на ее танец при лунном свете, он едва мог дышать. Каждое ее движение приковывало внимание и возбуждало. Когда он попытался обнять ее, она отстранилась, раскинув руки, словно приглашая к чему–то. Ее волосы развевались на ветру, а голос стал низким и манящим.
— Я все для тебя сделаю, все, ты слышишь, Михаил. Внезапно он понял, что она делает. Она прощается с ним — так же, как в прошлый раз. Она усыпляет его бдительность физическим удовольствием.
Когда она опять приблизилась к нему, он притянул ее к себе. — Зачем ты это делаешь?
— Для тебя, — ответила она, поднимая голову и даря ему поцелуй.
Обняв ее и запустив пальцы в ее волосы, он закрыл ее губы поцелуем. Ему хотелось стать одним целым с ней и никогда не расставаться. Ее руки, словно пламя, блуждали по его телу.
«Боже, я не хочу снова потерять ее. Я не могу!»
Она прижалась к нему, и теперь все его мысли были поглощены ею, и этого было мало.
«Боже, для чего Ты опять делаешь это со мной? Неужели Ты даешь только для того, чтобы отнять?»
— Михаил, Михаил, — выдохнула она, и он почувствовал на ее щеках вкус своих слез.
— Я нужен тебе. — Он вглядывался в ее лицо, освещенное лунным светом. — Ты нуждаешься во мне. Скажи это, Фирца. Скажи.
«ОТПУСТИ ЕЕ, ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ». «Нет, Боже! Не проси этого у меня!» «ОТДАЙ ЕЕ МНЕ». «Нет!»
Они прижались друг к другу, ища утешения в сладком забвении. Но забвение не может длиться вечно.
Михаил все еще крепко обнимал ее, когда забвение прошло. Он попробовал ухватиться за эти мгновения, но теперь они вновь были двумя отдельными личностями. И у него не хватит сил вечно удерживать их вместе.
Она дрожала, и он не мог понять, от холода или от страсти. Он не спрашивал. Он укутал ее и себя в покрывало, кожей ощущая ее решимость, словно рваную рану.
Стало холодать, и пора было возвращаться. Одевшись в тишине, оба испытывали душевные мучения, тщательно их скрывая. Она снова подошла к нему, положив руки на его талию и прижимаясь к нему, словно ребенок, который ищет утешения.
Он прищурил глаза, борясь со страхом, который теперь переполнял его душу. «Я люблю ее, Господь, и не могу ее отдать».
«МИХАИЛ, ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ, НЕУЖЕЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ОНА НАВСЕГДА ОСТАЛАСЬ ВИСЕТЬ НА СВОЕМ КРЕСТЕ?»
Дрожа, Михаил взглянул на нее. Когда она подняла на него глаза, он увидел в них что–то такое, от чего готов был разрыдаться. Она любила его. Она очень сильно его любила. И все же на ее освещенном лунным светом лице читалось что–то еще. Печаль, которая поселилась в ее душе, и от которой он не сможет ее избавить. Пустота, которую он никогда не сможет заполнить. Он вспомнил, с какой грустью и тоской она сказала в тот день, когда родился Вениамин: «Я так хочу быть цельной для тебя!» Он не сможет вернуть ей цельность.
Подняв ее на руки, он прижал ее к себе как ребенка. Она обняла его и поцеловала. Он закрыл глаза. «Боже, если я отдам Тебе ее сейчас, вернешь ли Ты ее мне хоть когда–нибудь?»
Ответа не было.
«Боже, пожалуйста!»
Мягкий ветерок шевелил траву вокруг, но ничто более не нарушало ночной покой.
На следующее утро Ангелочек проводила Михаила в конюшню и стояла рядом, пока он седлал лошадь. — Когда ты думаешь вернуться?