Ни одна интрижка, ни одна левая баба никогда ничего не значила. Обычная механика. Разрядка. Желание новых ощущений. Все они пустое.
Сердце только ей принадлежит. Всегда.
— Ты бы подумал о том, что я советовала, — мать снова заводит свою шарманку. — На одной жалости далеко не уедешь, сынок. Ну пожалеет она тебя сейчас, а дальше что? Она слишком независимая. Я тебе говорила, что аукнется тебе еще этот ее бизнес.
Тут мать, конечно, права, после того как Светкин бренд пошел в гору, она сильно изменилась. Постоянно торчит в офисе со своими рисунками и лохмотьями.
Встает рано, спать ложится поздно. Вечно куда-то спешит и опаздывает.
Это было моей глобальной ошибкой — вложиться в ее задумку. Но разве ей вообще можно хоть в чем-то отказать?
Был уверен, что поиграется и бросит. Не учел, что моя девочка упертая, до последнего биться будет. С разводом тоже, но для победы одного упорства и желания мало.
Я ведь не хотел ничего сверхъестественного, просто приходить домой после работы и видеть перед собой красивую, а лучше — всегда голую жену. Хотел, чтобы она все свои силы вкладывала в нас. В дом. В уют. А не в свои тряпки и детей.
Мне от нее никогда не нужно было никаких спиногрызов, потому что они отвлекают. Потому что женщина сразу переключает все свое внимание на мелкий орущий комок и становится наседкой.
Моя Света другая. Я ее видел и вижу другой.
Все ее внимание должно быть моим. Она вся, от макушки до кончиков пальчиков, моя. Ее у меня никто и никогда не отберет. Не позволю. Уничтожу любого, кто хотя бы на нее посмотрит. А глазастых за все время, что мы вместе, было немало. Только где они сейчас? Может быть, кормят рыб?
— Свяжи ее материально по рукам и ногам, так, чтобы выхода у нее не было! — агрессивно выпаливает мать.
От такого выпада становится смешно. Никогда не видел ее на таком негативном эмоциональном подъеме.
— А потом? — улыбаюсь.
— А потом стерпится, простится и слюбится. Поверь мне. Я давно на этом свете живу. А еще очень хочу, чтобы ты был счастлив. Папа звонит, — хватается за телефон, — я отвечу.
Киваю, и мама выходит из палаты.
Принимаю горизонтальное положение, гоняя мысли по черепной коробке.
Из коридора доносится стук каблуков. Открывается дверь в палату. В проеме появляется блондинистая голова. Надька хнычет. Переступает порог. Вся заплаканная.
Увидев, что я в сознании, тут же бросается к койке. Обнимает за шею.
Мать появляется в палате следом. Раздраженная. Смотрит на все это, сложив руки на груди.
— Илья, я так переживала. Ты жив. Все хорошо? Где болит? — лепечет Белова.
Мама приподнимает брови.
— Выйди, мам. А лучше езжай домой.
Мать кивает и уходит.
Отлепляю от себя Надю.
— Ты как сюда попала?
— Меня твоя жена провела, — довольно улыбается, — она подает на развод. Мы теперь точно можем быть вместе. Она сама так решила. А мы… Мы теперь будем счастливы.
— Я еще раз спрашиваю, как ты сюда попала? — встряхиваю ее за плечи. — Кто сказал, где я? Снова твоя подружка?
Если бы не та врачиха, что оказалась сестрой Рябининой, Света бы никогда не узнала о том, что Надька залетела.
Ну, той козе у меня еще будет ответочка.
— Илья, я… Почему ты на меня кричишь?
— Я позволял тебе приходить, общаться с женой своей, позволял?! — ору на всю палату. Нервы ни к черту.
Тупая курица.
— Я же… Я переживала, — булькает едва слышно и делает шаг назад.
— Я не просил за меня переживать. Вали на квартиру. Я сам тебя найду, когда будешь нужна.
— За что ты так со мной?
— Ты плохо слышишь?
— Я ношу под сердцем твоего ребенка, — воет, хватаясь за живот.
— Только это, — подаюсь вперед и сжимаю пальцами ее подбородок, — тебя и спасает. Вон пошла отсюда.
Надя давится слезами, но уходит.
Она вообще послушная, что, конечно, не может не нравиться. Я уже двано перекидываю рабочие отношения на семью. Мне просто необходима вот эта слепая покорность. Блеск опасения в глазах оппонента. Света, конечно, не может мне этого дать, да я и не хочу, чтобы она боялась.
Она должна радоваться. Улыбаться. Но не плакать и бояться. Никогда.
Только нутро все равно берет свое.
Я помню месяцы, когда впервые осознал, чего на самом деле хочу. Покорности, чужой боли, грязи. Того, что ни один нормальный мужик не потащит в семью. Не спросит с жены.
Меня ломало. Я намеренно избегал Свету, чтобы не сорваться, не причинить ей боль. Не извалять в грязи своей дикой похоти.
Света в этом плане неприкосновенна. Ее хочется носить на руках, оберегать, а не таскать за волосы в приступе агрессии. Не долбить во все щели, как какую-то уличную девку. Не упиваться ее криками и слезами.