— Богиня Майя! — он моментально узнал свой сон.
— Да, это я, Ульрих фон Эйнштайн! Боги разрешили тебе узнать свою судьбу. Но ты сам будешь принимать решения, как тебе действовать, чтобы предсказания сбылись. Боги не будут делать того, что ты должен сделать сам. Твоя воля и упорство решат все. Но помни — нельзя ничего рассказывать о том, что поведает цветок! Иначе все изменится для тебя.
Да, волшебный цветок заговорил! Его ответы на вопросы рыцаря звучали в голове молодого мужчины так явственно, как будто кто-то стоял рядом и разговаривал с Ульрихом. Лишь несколько минут цвел прекрасный цветок, потом все погасло, чудесное видение растворилось, лишь рой светлячков кружился на поляне возле небольшого кустика. Богиня исчезла так внезапно, что стало казаться, а была она на поляне вообще? Вышла луна и осветила место, где стоял Ульрих неяркими, сумеречными лучами. Он вздохнул и пошел назад. Но радость от чудесных предсказаний переполняла его.
Радмила терпеливо ожидала Ульриха, сидя на белом рыцарском плаще, пока он узнавал у царя цветов свою судьбу. Полянка, на которой они расположились, была невелика; могучие ели, вперемежку с белоствольными березками и стройными соснам, почти смыкались над ней, оставляя небольшой кусочек неба, на котором виднелась яркая луна, заливающая бледным призрачным светом все небольшое пространство. Где-то поодаль смачно похрустывал травой конь крестоносца. Наконец под тяжелыми ногами Ульриха захрустели сучья, и тевтонец, отодвинув колючие еловые лапы, вышел на поляну.
— Ну, что? — взволновано спросила девушка.
— Нельзя ничего рассказывать, ты же сама знаешь! — сказал молодой мужчина. Но его счастливое лицо говорило само за себя.
— Да, да, конечно, я знаю. Ну, если все, тогда поедем домой. Вон и конь заждался, — торопливо сказала девушка, отводя глаза от его лица. ― Становится холодно!
Ссора
Голуба и Лотарь быстро нашли общий язык. Только вот ставили их в разные загоны, «чтоб не баловали», и лошади тревожно втягивали воздух ноздрями, ловя запах друг друга. Голуба иногда тихонько ржала таким нежным голосом, что у Радмилы даже сердце сжималось. Жеребец отвечал своей подруге гулкими ударами мощных копыт в заднюю стенку конюшни и дерзким храпом.
— Кось, кось, — успокаивала лошадей Радмила, зайдя на конюшню с большой охапкой душистого клевера.
Даже любимое лакомство не могло отвлечь влюбленную пару от острого желания быть вместе.
— Я тебе! — пожурила жеребца Радмила и вздрогнула: ей показалось, что сзади что-то скрипнуло.
Но, оглянувшись, девушка никого не обнаружила и, проверив на всякий случай запоры, пошла в дом.
— Ой! — вскрикнула она, только успев отворить тяжелую дверь.
За дубовым столом, широко расставив ноги, сидел черноволосый боярин Юрий Путятин. Незваный гость вцепился в Радмилу жадным неотрывным взглядом, громадные кулаки свои он залихватски упер в колени и поигрывал носком красного сафьянового сапога.
— Ну, чего остолбенела, девка? — ухмыльнулся нахальный ухажер, — принимай гостя!
Радмила быстро взяла себя в руки и прошла мимо парня с независимым видом, сложив для смелости на груди руки. Только пятнами пробившийся на щеках румянец, да прерывистое дыхание выдавали ее глубокое смятение.
— Чего пожаловали, Юрий Всеволодович? — наконец сказала хозяйка дома, — прилично ль так запросто к девице в избу вваливаться? Что теперь люди скажут?
— Конечно, страшно людской молвы! — Юрий тяжело оперся на край стола, и посмотрел исподлобья на разрумянившуюся от волнения девушку, — но немец этот живет у тебя, и ты не боишься людского слова.
— Это родственник мой, все знают, — резко ответила Радмила, — и болен он был, лечила я его…
— Еще надо разобраться, какой он такой родственник — ни бельмеса по-русски не понимает. Что-то тут не так!
Сердце девушки как будто провалилось в глубокую яму, да так и осталось там.
— Вам-то зачем разбираться в моем роду? — все же выдавила она, — знаю, куда вы клоните, почему он вам так не нравится. Если бы я одна в доме жила…
— Ладно, хватит! — перебил ее боярин, — все я понимаю, чай не маленький. Не хитри со мной, я тебе другое пришел сказать. Иди-ка ты лучше в мои хоромы жить, — неожиданно выпалил Юрий, и как-бы смутился чуть-чуть. Опустив глаза вниз, погладил широкие доски столешницы, — мила ты мне, девка, день и ночь только о тебе и думаю …