— Вот оно, мамино любимое ожерелье. Ну-ка, одень его! — и Добровит ловко застегнул застежку на шее у Радмилы. И сразу же сильно закружилась голова, да так, что бедная девушка вынуждена была сесть, а не то бы упала! Ко рту подступила резкая тошнота, в глазах появились какие-то цветные вспышки. Радмила ощутила всепоглощающий страх. С ней что-то произошло, она ощутила себя маленькой девочкой, которой почему-то очень страшно. Но в тоже время девушка знала, что эта девочка и есть она, Радмила.
Псков, подворье бояр Шумилиных, 1229 г.
Ей послышался жуткий стон, который доносился откуда-то издалека. Взрослая Радмила не могла понять, чей это стон, но маленькая Радмила хорошо знала этот голос.
Этот стон, негромкий, но всепроникающий, пронзил маленькое тельце Радмилы и, разбежавшись по всем его клеточкам и закоулкам, заставил ее биться в ознобе. Девочка подняла голову с подушки и открыла глаза. Кромешная тьма покрыла все кругом. От последовавшей за этим зловещей тишины стало так жутко, что она покрылась холодным, липким потом и застыла, напряженно вслушиваясь в доносившиеся шорохи. Со стороны спальни родителей опять стали возникать страшные звуки. Несколько глухих ударов, стоны и предсмертный хрип, вонзившийся в голову девочки острым кинжалом.
— Отец! — поняла она.
— Гады! — истошно закричала мать, — А — а—а!
И вновь послышались глухие удары, стон, звуки падающих предметов.
Радмила вскочила и, как была в одной рубашечке, побежала к двери.
— Мама! Что с тобой? Почему ты так ужасно стонешь? Мне страшно! — кричала девочка.
— Тише, дитятко, тише, — в комнату вбежала хорошо знакомая ей знахарка, бабушка Баяна. Она обняла малышку, закрывая ее своим телом, зажала ее рот рукой и гладила по волосам.
— Тихо, милая, — шептала она. — А то придут убивцы ночные!
Она схватила маленькую ручку девочки и куда-то повела темными коридорами, Радмила послушно перебирала босыми ножками по холодному полу. Казалось, все вынули из ее хрупкого тельца эти страшные звуки, остались только холодная ручонка и непослушные ножки. Холод и слабость разливались по всему телу. Скрипнула дверь, и Баяна затолкала девочку в какой-то чулан. Там уже сидел ее старший брат, двенадцатилетний Добровит. В темноте она ощущала, как бьется в судорогах его худое тело, как слезы заливают невидимые ей глаза.
— Смотри за сестренкой, боярин, я потом за вами приду! — старуха осторожно прикрыла дверь.
— Добрушка! Что там случилось? — простонала Радмила
— Видел дворового боярина Твердилы, остальных не знаю, — сдавленным слезами голосом ответил братишка, — они батюшку с матушкой убили…
— Кто? По што?
— Не знаю. Но я их морды запомнил! — внезапно рыдания брата затихли. Он сжал озябшие ручки сестрички своими худенькими руками и зловеще прошептал:
— Я найду их… Когда вырасту…я их всех отыщу! Поубиваю всех! Ответят за что! — девочке показалось, что в темноте вспыхнули зловещим огнем его голубые глаза. Он обнял сестру покрепче и замолчал.
А дом продолжали пронзать непривычные звуки — глухие выкрики на непонятном языке, топот сильных мужских ног, хлопанье дверей, грохот попадавших кресел. Знахарка исчезла где-то в недрах старого дома.
Дети сидели тихо. Они всем своим существом стремились стать невидимыми, слиться с вещами, находившимися в чулане.
Послышались тяжелые шаги.
— Ты, главное, мальца мне сыщи, а то ведь выдаст, гаденыш! Он видел Ванькину морду! — грубый мужской голос раздавался совсем рядом. Дети тихонько зарылись в какую-то рухлядь. Добровит судорожно натянул на их лица старую шубу. Вдруг дверь приоткрылась. Колеблющийся свет факела озарил кладовку.
— Нет никого! — взорвал тишину резкий хриплый голос. И удар кованого сапога вновь затворил дубовую дверь. Ночные убийцы по-хозяйски обыскивали дом. Тела родителей Радмилы так и оставили на кровати в спальне, а сами с факелами стали разыскивать детей — свидетелей преступления. Почти вся челядь успела убежать.
— Ну и черт с ними! Морд ваших все равно никто из взрослых не видел! — сказал один. ― А кто детей слушать будет!
— Смотри, вот еще одна сука! — рявкнул рыжий бородач, потянувшись за коротким мечом. Под деревянной лестницей сидела на мешках бледная старуха в рваной одежде. Это была Баяна, натянувшая на себя какие-то обноски. Она раскачивалась из стороны в сторону всем телом, напевая какой-то, одной ей известный напев. В глазах и в голосе чувствовалась полная отрешенность.
Бородач размахнулся и ударил ее плетью через всю спину. Ни один мускул не дрогнул на лице старухи — она продолжала свой угрюмый напев. Мужчина взмахнул еще раз, но его руку задержал остроносый, с ястребиным лицом широкоплечий верзила.