И пока все это проносится у меня в голове, блондинка продолжает шарить под стойкой, а я не могу оторвать своих гляделок от выреза ее платья и при этом толком даже не вижу ничего. Что лишний раз показывает, в каком я нахожусь состоянии. Но тут она выпрямляется, и сверкание ее кольчуги отрезвляет меня. Я понимаю, что она перехватила мой взгляд и поймала меня с поличным. Но не могу же я сделать вид, будто вовсе и не глядел никуда, хотя, в сущности, даже ничего и не видел — так, мелькнуло что-то в первое мгновение. Поэтому я стараюсь твердо выдержать ее взгляд, будто какой-нибудь заправский пижон, и с минуту она смотрит на меня, смотрит холодно и жестоко — ну точно герцогиня на своего мальчишку-конюха, который забылся и позволил себе лишнее. Потом отворачивается, берется за ручку пивного насоса, и я вижу обручальное кольцо у нее на пальце.
— Зря ты заглядываешься на Мод,— произносит кто-то у меня за спиной. — Она обручена.
Оборачиваюсь и вижу Перси Уолшоу, который взбирается на соседний табурет.
— Не похоже, чтобы это могло ее остановить, Перси.
— Э, нет, — говорит он. — Не всегда можно судить по внешности. Мод добродетельна, как жена викария.
— А который же из вас викарий? — спрашиваю я, и Перси смеется, а блондинка в это время заходит за стойку и здоровается с ним. Перси, здороваясь, называет ее по имени.
— Как обычно? — спрашивает она.
И Перси кивает:
— Пожалуйста.
Она снимает с крючка высокую кружку и нацеживает полпинты крепкого. Я гляжу на Перси, который одним глотком убирает добрую половину.
— Почему это тебе налили в такую кружку?
— Я здесь постоянный клиент, друг мой. Они уважают постоянных клиентов.
Все тот же старина Перси, ничуть не изменился, думаю я. Мы с ним примерно одного возраста и некоторое время учились вместе в школе, а потом он уехал (был какой-то скандал, говорили, будто его выгнали за то, что он на переменке слишком активно приставал к одной девчонке, но я до сих пор не знаю, правда это или вранье). Так или иначе, он перевелся в какой-то пансион в одном из центральных графств. В школе мы крепко с ним дружили, со стариком Перси, а последнее время виделись не часто, но все равно оставались добрыми приятелями. Мне всегда нравилось в нем то, что он никогда не кичился своими деньгами, хотя и любил покутить. Я случайно узнал, что у них, дома семь спален, экономка и горничная, и после этого полюбил его еще больше за то, что он никогда этим не бахвалился и не задавался перед другими ребятами. Он нравился мне даже тогда, когда на него находила дурь, а он иной раз делался совсем как полоумный, это уж точно. Верно, потому, что у него слишком рано завелись деньги в кармане, а его старик мало его порол. И сейчас достаточно на него взглянуть, чтобы каждому стало ясно, что он набит монетой. Такой уж у него вид в этой клетчатой кепке и коротком полупальто с меховым воротником, за которое он явно отвалил никак не меньше тридцати фунтов. И насколько я понимаю, он, конечно, не пешком приперся сюда и не на автобусе приехал.
— Ну, как твоя трудовая жизнь, старина? — говорит он. — Давненько я тебя не видел.
По чести, следовало бы ответить: «Довольно погано», но я отвечаю банально:
— Да ничего, помаленьку.
— Все по-прежнему — с карандашом и линейкой?
— Нет, я теперь работаю в магазине. А ты как?
Перси допивает свою кружку и делает знак блондинке. Достает из кармана пригоршню серебра.
— Повторим?
— Не откажусь.
— Я теперь при деле, старина, — говорит он, заказав пива. — Пришлось в конце концов сдаться. Мои пытаются сделать из меня коммивояжера, и похоже, это им удастся. Мне, знаешь, нравится таскаться по стране и уговаривать народ делать заказы. Это как раз по мне. В каждом городе новая пивная. Деньги текут как вода. — Он пощипывает светлый пушок над верхней губой. — Вот почему я отращиваю эту пакость. Клиенты не любят иметь дело с юнцами.