— Ну и жарища, правда? — говорит она и хлопает руками, точно разъяренная старая наседка крыльями. — Хотела бы я быть у моря. Даже и не у моря, а прямо в море.
Мы снова входим в лес и идем по дорожке. От нее ответвляется другая, более узкая и крутая, ведущая через заросли папоротника вниз, к ручью.
— Пойдем туда, — говорит Зельма и сворачивает на дорожку, прежде чем я успеваю сказать «да» или «нет». Она бежит впереди, — я следом, и, когда я выхожу на поросший травою берег в том месте, где ручей делает излучину, она уже сидит и снимает сандалии.
— Пойду пошлепаю по воде, — говорит она. — А ты?
Я не люблю бродить по воде, поэтому отрицательно качаю головой и вытягиваюсь на берегу, а она уходит. Я жую травинку и смотрю на то, как она резвится в воде, подобрав юбку и давая мне возможность вволю налюбоваться ее ногами выше колен.
Довольно скоро я вижу, что она уж очень разошлась, и говорю ей, чтоб она там поосторожнее — дно-то каменистое. Но она только хохочет и подпрыгивает высоко над водой. Ну, это ее дело, только было подумал я, как она вдруг пошатнулась, лицо ее исказилось, и она замахала руками, пытаясь удержать равновесие. Секунду до меня ничего не доходит, а потом я понимаю, что она вовсе не прикидывается, и бросаюсь к ней на помощь. Не успеваю я опомниться, как правая моя нога уже по колено в воде, а руки крепко обнимают Зельму. Я передвигаю руку, чтобы удобнее было, и чувствую, как пальцы мои погружаются в ее мягкую грудь.
Благополучно доставив ее на берег, я смотрю на себя: брючина у меня мокрая, хоть выжимай, и туфля — тоже. Но меня почему-то это нимало не беспокоит.
Вот рука — другое дело. С ней что-то творится неладное. Точно под пальцами у меня все еще мягкая грудь Зельмы.
Я бросаю на нее взгляд и вижу: она лежит на траве и дрыгает ногами в воздухе.
— Ты содрала себе кожу.
Она с трудом переводит дух и ничего не говорит. Тогда я опускаюсь возле нее на колени, вытираю ей ногу чистым носовым платком и делаю из него повязку.
— Вот теперь туфля не будет тереть, и ты спокойно дойдешь до дому.
Поднимаю глаза; прямо передо мной — ее нога и выше — розовые штанишки, и от всего этого да еще от чудного ощущения в пальцах я заливаюсь краской и поспешно отвожу взгляд.
Она опускает ногу и нагибается, проверяя, туго ли наложена повязка. Я поднимаюсь с колен и отхожу в сторонку.
— Право, не знаю, Гарри, что бы я делала, если б тебя тут не было, — говорит она.
— Вымокла бы, — говорю я с этаким хохотком. А сам все смотрю на ее большой бюст, колышущийся под платьем. На ней и нет-то почти ничего, кроме этого платья. И кажется, что, если она сейчас нагнется чуть пониже, все это колыхание выплеснется наружу. Я глаз не могу от нее отвести и все думаю: что я стану делать, если это случится. Сам не понимаю, что на меня нашло.
Потом — вот чудеса! — ясно, будто это было вчера, я вспоминаю, как мы всей школой ходили в картинную галерею. Я и был-то там всего только раз, но помню все яснее ясного - всех этих голых женщин, высоких, крупных, стоящих в ленивой позе на красном плюше, без всякого стыда. И тут мне приходит в голову, что Зельма среди них была бы как раз на месте, в свое время они все были, наверно, такие, как Зельма. Я закрываю глаза и представляю ее себе такой, как они, ну и, конечно, начинаю возбуждаться. Внутри у меня точно большой воздушный шар набухает, набухает, а потом опадает, и я обмякаю, становлюсь весь как тряпка. О господи! Никогда в жизни я себя так не чувствовал. Я вытягиваю руку а вижу, что она трясется.
— До чего же это приятно, когда кто-то вот такой большой и сильный заботится о тебе, — говорит Зельма.
— А мне приятно о тебе заботиться, — говорю я. В горле у меня стоит комок, и я судорожно глотаю, чтобы избавиться от него.— Я... я всегда хотел бы о тебе заботиться.
Зельма смотрит на меня вытаращив глаза и вспыхивает точно маков цвет.
— Правда, Гарри? Всегда?
Я молча киваю, потому что слова вымолвить не могу и сажусь рядом с ней. При таком моем состоянии я ей что угодно скажу.
— Я все время знала, что ты хороший, Гарри, — говорит она и закрывает лицо руками, а я обнимаю ее за талию и стараюсь притянуть к себе.
— Так поцелуй же тогда, — говорю я.
Секунды две она сидит неподвижно, потом поворачивает ко мне лицо и тут же отворачивает — как раз когда я потянулся к ней, — и мой поцелуй приходится ей в ухо Мы снова сидим спокойно минуту-другую, потом я опять пытаюсь дотронуться до ее бюста. Она вздрагивает и высвобождается из моих объятий.