Несколько секунд сижу не двигаясь, опустив голову. Сердце у меня тарахтит как электрический движок, а руки дрожат, словно былинки на ветру. Мы никоим образом не должны были уцелеть, и мне все еще не верится.
Перси выскочил из машины, как только она остановилась, и обежал ее кругом. Теперь он возвращается, садится за баранку.
— Всего бы на фут, — говорит он. — На какой-то паршивый фут правее, и все было бы в порядке.
Я молчу. Он запускает мотор, включает заднюю скорость и отводит машину от стены. Затем снова выскакивает из машины, снова обходит ее, наклоняется к моему окну, и я опускаю стекло.
— Левое крыло в лепешку, — сообщает он.
Его крыло мало меня беспокоит, я думаю о собственной целости.
— Но, конечно, могло бы быть и хуже. Колеса вертятся, и то ладно. — Он залезает в машину. — Надо поскорей смываться, пока дорожная инспекция не наделала нам хлопот.
Я хватаю его за руку, прежде чем он успевает включить зажигание.
— Постой! С меня на сегодня хватит. — Я пытаюсь засмеяться, получается довольно фальшиво. — Когда здесь может быть автобус?
Перси негромко деликатно фыркает и начинает барабанить пальцами по баранке.
— Какой-то паршивый, несчастный фут, — говорит он, помолчав. — На фут бы правее, и мы бы проскочили. Надо же, чтоб так не повезло!
— А по-моему, нам зверски повезло, — говорю. — На фут левее, и тебе утром пришлось бы соскребать меня со стены.
Перси поворачивается, смотрит на меня.
— Ты в самом деле крепко напугался?
— Я думал, что всему конец, Перси. Надеюсь, мне не скоро доведется еще раз испытать нечто подобное.
Перси шарит рукой в карманчике чехла на правой дверце.
— Обожди-ка. У меня, кажется, есть то, что тебе нужно… Где же это? Ага! — Он достает металлическую фляжку, отвинчивает пробку и протягивает фляжку мне. — На-ка, глотни.
— Что это?
— Коньяк.
— Пожалуй, с меня уже довольно…
— Давай, давай. Сейчас это тебе полезно.
Отхлебываю немного из фляжки, и в эту минуту Перси подталкивает дно фляжки вверх, и коньяк льется мне прямо в глотку. Я, поперхнувшись, кашляю.
— Ну как?
— Жжет, как огнем.
— Сейчас это пройдет, и почувствуешь приятную теплоту в животе. И море будет по колено.
Он обтирает горлышко фляжки ладонью, отхлебывает и произносит: «У-ух!» Завинчивает фляжку и сует ее обратно в карман чехла. Рука его снова тянется к зажиганию…
— Ну как, поехали?
— Обожди секунду. — Я отворяю дверцу.
— Ну, что еще?
— Помочиться надо.
— Валяй. А я подам назад и погляжу на этот знак. Правильно, — говорит он, когда я снова залезаю в машину. — Теперь я знаю, где мы находимся. В два счета будем дома.
— Можешь не торопиться, Перси, старина, — говорю я ему. — По мне, будем кататься хоть до утра.
Перси смеется.
Он все еще продолжает смеяться, когда высаживает меня из машины перед домом Росуэллов, и, крикнув что-то на прощание, уносится прочь, словно огромная летучая мышь, вырвавшаяся из преисподней.
Я не очень-то твердо стою на ногах. Коньяк снова привел в действие весь проглоченный ранее алкоголь, и я опять пьян, пьян основательно. Только теперь на другой манер: меня больше не разбирает пьяный смех, я гадко, злобно, зловредно пьян и готов лезть в драку — было б только с кем. Сквозь шторы в гостиной пробивается свет — значит, меня ждут. Кто-то должен ждать, так как у меня нет ключа. У меня никогда не было ключа от этого дома. Ну, мамаша-то Росуэлл в такой час, должно быть, благополучно почивает и не будет путаться под ногами, а если Ингрид вздумает читать мне мораль по поводу того, что я являюсь домой в полночь и под мухой, что пусть только попробует, посмотрим, что получится. Да, сегодня мы посмотрим.
Но когда я останавливаюсь на пороге, щурясь от яркого света, — передо мной эта, старая сука собственной персоной.
— А Ингрид уже легла? — несколько опешив, спрашиваю я.
— Она легла час назад. И я бы давно легла тоже, если бы не была вынуждена дожидаться вас. Вам известно, сколько сейчас времени?
Мне это известно, но я бросаю взгляд на небольшие часы из поддельного мрамора, стоящие на каминной полке.
— Без десяти двенадцать.