— Неудивительно… — И тут мне приходит в голову мысль, что старина Дэвид, прочитав такую книжицу, может бросить ее где-нибудь и она может попасть в руки Крис. — Эта книга считается хорошей или как?
— Это шедевр, — говорит Дэвид. — Другого слова не подберешь. Это одно из самых значительных произведений, написанных на английском языке.
Я думаю, что с удовольствием почитал бы ее на досуге и говорю:
— Придется тебе одолжить ее мне как-нибудь.
— Боюсь, она покажется тебе скучной — говорит Дэвид. — Ее нелегко читать. Тут такой глубокий подтекст, что надо прочесть ее несколько раз, прежде чем начнешь что-то улавливать… Во всяком случае, мне бы не хотелось, чтобы, скажем, твоя мать открыла ее на том месте, где ты открыл. Она может не понять.
— Ручаюсь, что не поймет. А что думает по этому поводу Крис?
— Она ее не читала. Крис знает об этой книге, знает ей цену, но говорит, что не считает нужным пускаться в ее изучение.
Он вытаскивает другую книгу.
— А как насчет этой?
Я бросаю взгляд на заглавие.
— А, Реймонд Чандлер. Да, я читал эту книгу. И еще три или четыре его книги — все, что было в библиотеке.
— Ты любишь читать?
— О да. Я читаю все время. По-моему, читать в тысячу раз интересней, чем смотреть телевизор.
— Какие же книги ты читаешь?
— Ну, детективы, военные истории, — словом, всякое такое… А почему бы тебе не написать книгу, Дэвид? Про войну. Ты ведь много всего повидал, правда?
— Даже слишком много… — Он ставит Чандлера на место. — Как-то раз я решил написать про то, как я был в лагере для военнопленных… Но таких книг оказалось столько, что не было смысла создавать еще одну. — Он вытаскивает какую-то книгу и протягивает ее мне. — Если бы я мог написать о войне вот такой хороший роман, я бы не думал о том, сколько до меня было об этом написано.
Роман называется «По ком звонит колокол».
— Я видел фильм по этому роману, — вдруг вспоминаю я. — Он снят довольно давно, но сейчас его снова выпустили на экран. Там еще играют Гарри Купер и Ингрид Бергман… Хороший фильм.
Ингрид… Ингрид… Словно сквозь сон я слышу, что Дэвид предлагает мне взять книгу и прочесть, может, она мне тоже понравится.
Немного погодя я заглядываю на кухню, чтобы переброситься несколькими словами с Крис, пока наша Старушенция куда-то вышла.
— Послушай, Крис, ты не будешь возражать, если я смоюсь около половины седьмого, а?
Она режет крутые яйца для салата.
— Я буду смертельно оскорблена — говорит она. — В первый раз пригласила в свой новый дом, и вот, пожалуйста: ему уже не сидится. Что-нибудь важное?
— Чрезвычайно важное. Вообще-то я сегодня не собирался никуда идти, но получалась маленькая неувязка, и теперь я просто не могу не пойти.
— Как же ее зовут? — спрашивает Крис.
— Ну, ты ее не знаешь.
— Так хоть немного узнаю, если ты скажешь, как ее зовут. Надеюсь, тебе-то известно ее имя?
— Конечно. Ее зовут Ингрид Росуэлл. Но ты ничего не говори маме, ладно? Ты ведь знаешь, какая она у нас! Просто, я сам со временем все ей расскажу, если… ну, ты понимаешь.
Крис улыбается — улыбка у нее такая чудесная, что на сердце становится сразу легко и кажется, все в порядке в этом мире, да и вообще везде.
— Понимаю, — говорит она.
Тут в кухню врывается наша Старушенция, облизывая масляные пальцы и вытирая их о передник, который дала ей Крис.
— А ну, — командует она, обращаясь ко мне, — пошел вон отсюда. Терпеть не могу, когда мужчины толкутся под ногами и мешают работать… Как тут у тебя дела? — спрашивает она у Крис. — По-моему, почти все готово, да?
— Если только ты заваришь чай.
— Мигом, голубка.
Через несколько минут мы все усаживаемся за стол, и Крис принимается рассказывать о том, что они видели во время свадебного путешествия, а Старик наш тут же заводит разговор о Лондоне. Есть у нашего Старика такая слабинка — считать себя великим специалистом по Лондону на том основании, что он был там несколько дней во время первой мировой войны, а потом ездил раза два или три на соревнования духовых оркестров да на финальные игры в розыгрыше кубка по регби. И нисколько его не смущает то, что он сидит рядом с Дэвидом, который там родился. Вскоре он так запутывается, что уже Крис приходится вытаскивать его за уши.
— Но ведь на Лестер-сквере даже и бара такого нет, папа, — говорит она.
— Сейчас, может, и нет, а когда я туда ездил, был, — говорит Старик. — Ты что, хочешь доказать, что я не знаю Лондона?