Ведь и на самом деле вросли мы в родную землю по пояс, укоренились, как тот былинный герой Святогор-богатырь, что не сломать, не унести нас с нее ни ветром перемен, ни чуждым течением. Только иногда мы забываем об этом. А Белов пробуждает, напоминает. Каков поэт, а! — искренне восхитилась Инна и, смакуя понравившуюся строчку, даже языком зацокала от удовольствия. — Обязательно его всего прочту. Надеюсь, буду вознаграждена за старание. Кто‑то красиво сказал: «Тот зря стучится в дверь, кто не стучится в сердце». Белов умеет достучаться!
«Инна хочет прекратить наши с Жанной педагогические прения или внимание на себя переключает более важной темой?» — спросила себя Аня. И желание высказываться у нее как‑то быстро улетучилось. И Жанне нечего было добавить. Она не читала этого поэта.
Жанна с Аней тихонько переговариваются.
— Недавно Людмилу Улицкую читала. Хороший язык, пишет увлекательно. Выводы неожиданные делает. В одном рассказе женщина нафантазировала себе смерть четверых детей. Видно очень любила своих не рожденных малышей, переживала, мечтала, как бы их воспитывала. Не хотела чувствовать себя виновницей их гибели от абортов, вот и придумала им горькую смерть от несчастных, независимых от ее воли случаев. Ведь это так просто понять! А ее собеседница Женя обиделась, мол, обманула, заставила сочувствовать, переживать. И переехала от нее на другую квартиру.
«Не путает ли Аня Улицкую с Петрушевской», — засомневалась в надежности своей памяти Жанна.
— Та Женя о себе думала, о своих напрасно растраченных чувствах и слезах. А ей бы о трудной судьбе этой случайной знакомой поразмышлять, и тогда своя обида показалась бы пустяшной. Вот и получается, что на одни и те же события мы смотрим по‑разному. Нет ничего плохого в том, что люди придумывают себе другую жизнь, если это помогает им не свихнуться мозгами от непосильно давящих проблем… Да, одна присочинила, другая разобиделась, а третья может расхохотаться, мол, купилась. Еще и пошутит над собой. И все. Инцидент исчерпан. Но нет, эта Женя… Ой, как мы себя любим!
— Сдается мне, ты оправдываешь ту женщину?
— Жалею, хоть и виновата она в том, что не взяла на себя ответственность за детей, которые могли бы родиться, и за «тех парней», что ее оставляли. Я таких мужчин ненавижу. Женщины должны быть сильными и ответственными, а они так нет? Недавно судили женщину, за то, что она оставила ребенка на вокзале. Но о том, что у малыша есть отец, никто не вспомнил. Всё у нас так…
— И все же… Как бы ни было трудно… Но идти в проститутки? Не понимаю.
— Она не проститутка, ей не везло с мужчинами, — сказала Аня.
— А мне «Искренне ваш Шурик» Улицкой понравился. До сих пор под впечатлением нахожусь. Глубоко психологическая вещь и жизненная, — сказала Инна. — И «Сонечка» умопомрачительно потрясла. И вообще, все написанное Улицкой мне близко.
— Я бы не позволила своим юным внучкам читать Улицкую, — сердито возразила Жанна. — Пусть сначала повзрослеют.
— Это что еще за диктат такой, что за цензура! Брякнула от балды? Эпоха двойного цензурного террора была в девятнадцатом веке и в начале двадцатого. Вот когда надо было бояться неблагожелательной критики. Но только не теперь!
— Я до поры до времени должна оберегать мои нежные цветочки от грязи и пошлости. Хочу, чтобы они порадовались прекрасной жизни, узнали первую чистую юную влюбленность, радостно-сладкое замирание сердца, млели от нежных взглядов, от прикосновений рук, душ, чтобы первая влюбленность была для них как легкий и самый счастливый промельк в их сознании. Ты обращала внимание на то, что вспоминая свою первую чистую безгрешную любовь, люди всегда искренне и радостно улыбаются? Я в этой связи вспомнила «Асю» Тургенева, его гениальные заключительные слова. И вновь почувствовала скрытый психологизм, очаровательную недосказанность его внешне будничных, спокойных, но очень глубоких, проникновенных до слез и хватающих за горло строк… этот его айсберг чувств. Он очень точный диагност. Какой мощной была в его сердце тоска! Какое богатство души! А мы часто существуем мелко, убого… Боимся жить ярко. Боимся промахнуться и обедняем себя.