— Всегда был интерес читателей к личной жизни великих писателей. Всегда были хвалы и обвинения, гонители и гонимые. Не будем сегодня об этом, — строго остановила подругу Лена.
— Аня, у тебя неприятие характера автора доминирует над признанием его таланта, — проехалась Инна.
— Только иногда, когда он проявляется в его произведениях, — не согласилась Аня. — Если я устаю от жесткой литературы, то беру в руки Пришвина или Казакова. У них всё гармонично. Я чувствую магию их слов. Казаков такой душевный, чуткий, тонкий! Читая, я чувствую запах цветов, моя душа парит.
— Акварельный писатель, — строптиво воспротивилась ее мнению Инна.
— А тебе нужно, чтобы только маслом писали и «зеркалили» друг друга? — удивилась Аня.
— Наверное, явление Донцовой — это требование времени. Я думаю, она не причисляет свои книги ни к каким категориям. Для нее главное по душам поговорить с читателями, отвлечь их от трудных будней.
— Не очень лестная характеристика. Убийственно-оскорбительные слова, — ожидаемо отреагировала Инна на попытку Жанны защитить писательницу.
Лена нехотя отозвалась:
— Этот жанр — ироничный детектив — имеет право на существование. Произведения, относящиеся к легкому жанру, тоже бывают очень даже милые.
— Ты ее хвалишь? — Аня пришла в замешательство. Она нервно затеребила свой дерзкий хохолок на макушке и попыталась сообразить, как ответить Лене.
Зато Инна недолго думала:
— Опускаться до читателя, который не дорос до понимания прекрасного? Надо же доращивать, дотягивать. Какое убожество эти ее…
— Смотря, по каким меркам, — осторожно заметила Жанна.
— Да по любым! Уж сколько лет пишет в одной стилистике.
Жанна не уступила Инне:
— Ну, если ее читать после Сократа… то может показаться… Тебе бы только чрезмерное умствование. Прими мое восхищение тобой и не впадай в неистовство. Что тебя в Донцовой не устраивает? Ты ее досконально изучила?
— Одну книжицу на сон грядущий прочла и больше не поддамся на уговоры, — напустив на себя покровительственный вид, ответила Инна.
— Заявление отнюдь не бесспорное.
— Чтиво. Муть, жесть, мыло, бред сивой кобылы! Компот для обывателей.
— Остынь. Смотри на вещи шире. Беллетристика тоже нужна людям. Она бывает очень качественная. Честертон утверждал, что «тривиальная литература вовсе не является уделом плебеев, она удел всякого нормального человека», — сказала Жанна.
— Книги Донцовой — уступка невзыскательному вкусу читателя, — не унялась Аня. — Держу пари, лет через пятьдесят о ней успешно позабудут. И будут лежать на складах тонны ее книг, как… поверженная эпоха.
— Переживем и эту «трагедию», — рассмеялась Инна.
— Возвращусь к тому, о чем я уже говорила. Донцова — не пустое место. Представь себе: усталая женщина пришла с работы, домашними делами занялась, детьми. И что ей на сон грядущий читать философские размышления? Легкое чтиво, как и легкая музыка, имеют право на жизнь. Они нужны народу так же, как, допустим, забористые, сногсшибательные, с перчиком частушки, шутки и анекдоты, — заявила Жанна.
— Если еще любовные перипетии в придачу, чуть‑чуть интриги, немного порока… Они тоже к месту и на руку? — подпустила насмешки Аня.
— Что ты до всех докапываешься, ко всем цепляешься? Ну что ты на Донцову как фавн набросилась? На тебя не угодишь. Ты читала «Трех мушкетеров» и возмущалась: «Как же так! Королева обманывает мужа и по сути дела предает родину, а они ей помогают? Герои должны быть безгрешными, но не сообщниками преступлений! Почему в книге не обсуждается этическая сторона их подвигов?» А у этой книги другая цель — прославлять дружбу, геройство и развлекать. И Печорин тебе не нравился своей непорядочностью. Мол, осуждал себя, но все равно поступал гадко, — упрекнула Аню в излишней «инквизиторской» строгости Жанна.
— Да, порядочность с самого детства была для меня самой главной чертой положительного героя. Но Печорину я частично симпатизировала. В нем было немного от самого Лермонтова.
— Ты девятым или десятым чутьем угадываешь своих героев? — с легкой иронией в голосе спросила Инна.
— Одиннадцатым, — нервно отрезала Аня. — Я и Робин Гуда, и Дубровского в школе недолюбливала. Они насилие пропагандировали, раздавали богатство, которое не зарабатывали. Они не своим делились, что было бы намного честней, а отнимали чужое, пусть даже у эксплуататоров. А это невелик труд. И усадьбы жгли по недомыслию и темноте своей, и их глупые случайности выстраивались в жестокие закономерности.