— Мир сходит с ума. Человечество падает в тартары! Маты, педофилы, гомики… Рассуждаем о необходимости повышения уровня культуры, а даем Буккера, тем кто пишет с матами и поощряет детскую проституцию, — ответила Инна.
…В разговоре женщин всплывали и доминировали то одни, то другие аспекты писательской и режиссерской деятельности… В голове Лены все они сливались в единый сумбурный поток, уносящий ее в темное ущелье тяжелого полусна.
Несколько минут спустя Жанна предположила:
— Может, в личной жизни этот Елизаров прелесть, душка? Критики пишут, что в нем столько русского! Ты себе не простишь, если его не прочитаешь.
— Не верится. Биография писателя — его произведения. Недавно общалась с женщинами-грузчицами. Мне хотелось заткнуть себе уши, а им заклеить рты. Я сказала работницам, ни к кому конкретно не обращаясь: «Женщина — хранительница красоты, чистоты и доброты». А одна из них зло отрубила: «Тебя бы с твоей интеллигентностью в смешанную бригаду. Наши мужики других слов не понимают. Их ничем кроме мата не заставишь работать. Так и будут сидеть: ни мычать, ни телиться. Если только их палкой… Так они и в обратную могут».
— А это ты к чему? — не поняла Аня.
— Так, припомнилось, — ушла от ответа Инна.
Аня снова заговорила:
— Для меня, например, Шолохов как писатель много талантливее Гроссмана.
— Не равняй их, — жестко заметила Жанна.
— Надо иметь мужество так сказать о писателе, которого признает большинство, — удивленно сказала Инна.
— Не хочется цеплять знаменитых людей — на дилетантов не обижаются, — но я не считаю и произведения Солженицына высокохудожественными. Разве что рассказ «Один день Ивана Денисовича», который я прочитала «из‑под полы», в обложке какого‑то учебника, когда он еще не был выложен в открытом доступе. Это была молния! «Один день» стал чем‑то вроде пароля: можно иметь дело с этим человеком или нет.
— Сильнейшая, совершеннейшая вещь! В ней чудовищная боль и столько поразительного юмора и сарказма, потому что как бы ни было трудно, нельзя человеку жить одними слезами. Текст удивительно музыкален, в нем такие неожиданные повороты. Я восхищаюсь каждой его строчкой. Еще раз прочитай рассказ вслух, сердцем, со всеми паузами и ты наконец‑то его истинно оценишь и полюбишь. Мне повезло, я слышала его в исполнении артиста Пилипенко. А он, безусловно, талантище! «Старик и море» Хемингуэя тоже без особых художественных изысков, а как пробирает! Потому что талантливо написано. Книги Солженицына помимо всего прочего стали не только явлением жизни, но и культуры, и политики, — сказала Инна.
— Когда ты сравнила Солженицына с Хемингуэем, я поняла, что была неправа, — смущенно сказала Аня.
— Не понять масштаба такой личности… — удивилась Инна. — И даже после прочтения страшного, трагичного «вращения» многотомного «Красного колеса»? Кто‑то из знаменитых сказал, что после Освенцима невозможно было писать стихи, а Солженицын смог создавать свои произведения на каторге, в Магадане, в самом страшном месте из всех земель России при Сталине. Какой мощи человечище!
— Лена, он и для тебя гуру? — спросила Аня.
— Великий писатель и мыслитель. Я ценю его глубокие философские размышления. Гений, пророк. Он крупнее многих нобелевских лауреатов по литературе. Когда он поднимался по лестнице для получения этой премии, то, наверное, думал о тех, которые лежат под ее ступенями…
— От прочтения Шаламова ужас остается в душе, а от Солженицына — оптимизм, надежда на то, что и там можно сохранить «свет, который в тебе», — добавила Инна.
— По мне так Академгородок нужнее Пастернака с Солженицыным, — сказала Жанна.
— Спорный момент. Они могли бы совершить политический переворот, а физики — нет, — криво усмехнувшись, сказала Инна.
— Дело физиков совершать перевороты в науке, а политиков — сохранять целостность страны, — заметила Аня.
— Последнее время с этим у политиков во всем мире не больно‑то ладится. И у наших физиков без денег как‑то совсем плоховатенько с открытиями стало, — грустно усмехнулась Жанна.
— Выправятся. Временные трудности, — уверенно сказала Инна. И неожиданно рассмеялась:
— Помню, Александр Исаевич возмущался: «Прощание с Матерой» — тоже антисоветчина, но Распутину премию дали, а меня выслали».
— Временной интервал не одинаковый. И уровень «опасности» их произведений разный. Солженицын был идеологическим противником советской власти. Он открыл людям глаза на КГБ и другие карающие органы и стал доверенным летописцем нашей эпохи.