— Профессоров и доцентов у нас около тысячи, а писатель — я на вуз одна.
— «Графинь много, а Бетховен один», — в своей манере поддакнула Инна.
— С моими научными трудами ежегодно знакомятся порядка ста-двухсот человек, а с художественными книгами намного больше. Информация, заложенная в любых научных трудах, подвержена быстрому старению и требует постоянного обновления, совершенствования, дополнения, а литературные произведения — особенно если они стоящие — нетленны. Тебе этих аргументов мало? Но не это главное. В душе моей писательство теперь на первом месте, поэтому я не стала защищать докторскую. Статьи по специальности, конечно, все равно пишу, они в работе нужны, но на свои художественные книги все свое свободное время трачу. Хочется достичь максимума соответствующего моим данным. Смерти я не страшусь. В ней есть свое величие. Если жизнь удалась, страха смерти нет. Но чем ближе к концу жизни, тем больше хочется успеть отдать… Теперь, когда я чувствую каждое слово, которое хотела бы написать… А вдруг сорвется задуманное?.. Мой век — двадцать первый. Жаль будет, если для меня он окажется слишком коротким.
— Хватит хлюпать носом, а то схлопочешь от меня, — грубовато остановила Инна подругу. — Дай Бог дожить тебе до восьмидесяти. И мне с тобой, чтобы я смогла перечитать все тобой написанное. Это до некоторой степени реальная мечта?
— Если бы‑то… Понимаешь, чуть ли не каждый мой рассказ о детях мог бы стать хорошей повестью или даже романом. В них столько заложено! Я их все вижу от начала до конца. Меня одолевает беспокойная всепоглощающая жажда писать. А тут еще тема для взрослых встала на пути. Надо и ее «добить». Как важно в детстве или в вузе встретить хорошего педагога, который сумел бы понять предназначение своего ученика! Подчас это является определяющим в жизни неуверенного в себе ребенка.
Инна предположила, что Лена в данный момент мысленно с грустью нелестно вспоминает одного своего далеко не… учителя.
«Эх, Ленка! Твои книги — только малая золотая крупинка из того, что ты способна была бы сделать, вовремя придя в литературу. У тебя было столько энергии, что ты могла бы «пробить» издание своих книг на языках народов России и даже прорваться на Запад. А ты чужие судьбы устраивала. Не горюй, у тебя еще есть время. Дай Бог тебе здоровья», — ласково подумала Инна о своей по сути дела единственной настоящей подруге.
20
Лена продолжила свой рассказ:
— Мне вспомнился интересный случай, происшедший со мной в Центре детского творчества на встрече со школьниками в преддверье какого‑то праздника. Как всегда ребята были на высоте: показывали свои прекрасные поделки, рисунки, читали свои стихи. Помнится, одна девочка подарила мне своими руками изготовленный шарфик, две другие — вышитые мелким крестиком картины. Я до сих пор берегу их у себя в шкафу за стеклом и любуюсь… А тогда я была смущена тем, что не догадалась принести им в подарок свои книги. Потом дети начали читать отрывки из моих книг, те, которые им особенно понравились.
— Мне кажется, никто не знает лучше автора, какая должна быть интонация в его произведении. Артист, допустим, может прочесть красиво, но где гарантия правильности? У каждого свои ощущения от прочитанного, и это, наверное, хорошо, — сказала Инна.
— Так вот, вышла самая маленькая из участниц — девятилетняя девчушка: пухленькая, черноглазая, смуглая. Я настроилась на детский лепет. У школьников младших классов не всегда получается выразить то, что я вложила в свои строки, даже если они их понимают и чувствуют. Может, не решаются на открытые эмоции или у них мало опыта чтения вслух.
Смотрю в окно, слышу свои строки как бы издалека и будто чужие. И вдруг невольно вздрогнула, вслушавшись в речь ребенка. Девочка говорила больше, чем просто слова. Она своим тихим задумчивым голоском один за другим отмечала самые тонкие и глубокие моменты рассказа. Малышка как‑то особенно расставляла акценты в грустных строчках, отыскивала чувствительные слова, задевавшие струны ее нежного сердечка. И хотя она как‑то по‑своему обживала пространство моего рассказа — и без сомнения произведение от этого только выигрывало — ее голосом говорила моя душа.
И мне подумалось: «Я писала эту книгу, погруженной в детство, будто бы находясь в состоянии транса, как бы неосознанно. Просто записывала то, что диктовало мне подсознание из того, что я чувствовала когда‑то в далекие грустные годы, но уже не могла до конца вспомнить их, будучи взрослой. Мне казалось, я просто описывала события, а выходило, что бессознательно выкладывала свою душу — ту, которая была у меня несколько десятков лет назад, — вроде бы доподлинно ее не помня. А эта удивительная девочка своим прочтением напомнила, подсказала, высветила ее. И я вновь прочувствовала, сколько детского горя было в том коротком рассказике о мальчике, сколько любви и нежности было запрятано в сердце моего маленького героя!