— Когда я пишу, мне никто не должен мешать. Я сосредотачиваюсь и в эти минуты принадлежу только себе.
— Корней Чуковский советовал молодым писателям писать, как пишется, не останавливаясь. Наверное, чтобы было из чего выбирать лучшее? — Инна попыталась свернуть на другую тропу, но Лена спокойно продолжила:
— Я умею не замечать звук телевизора, но отрицательно настроенный человек рядом со мной мгновенно выводит меня из равновесия и тем отбивает всякое желание работать. Вдохновение улетучивается.
— Писательство — это страсть к самовыражению? — уточнила Инна.
— В некотором роде. Никакие неудачи не способны ее загасить. Она — топливо для творчества.
— А если рассуждать с точки зрения господствующей морали…
Лена безнадежно вздохнула и прикрыла лицо простыней.
— …Я понимаю, журналистская краткость не есть простота.
— Соображаешь, — весело похвалила Жанну Инна. И тут же почему‑то подумала: «Жанна была в юности пленительно красива, и все же ей чуть‑чуть не хватало врожденного Лениного благородного изящества, которое не искоренил даже тяжелый деревенский быт».
— …Есть цели, путь к которым может указать только Бог. Талант — Богом разрешенная дерзость.
— Я бы так не сказала. Это слишком претенциозно, — уставившись отсутствующим взглядом в ей только ведомые дали, ответила Лена.
— Мне кажется, наше поколение воспринимало талант как общественное достояние, а современное — как личное, — сказала Инна.
— Против кого направлена эта дерзость? — с запозданием уточнила Аня. — И правильно ли говорят, что в современном мире отсутствие дерзости хуже отсутствия таланта?
Ответа не последовало, потому что Инна спросила:
— Лен, твои книги — вызов самой себе?
— С чего ты взяла? — пожала плечами Лена.
— Не знаю, я чувствую это на уровне телесных ощущений.
— Руками, что ли? — рассмеялась Жанна.
— Тебе так кажется, потому что в каждом произведении я оставляю частичку своей души, — сонно, но серьезно ответила Лена.
А Аня подумала:
«Наш разговор напоминает мне движение Инны и Лены по магистральному шоссе. А мы с Жанной перемещаемся по неосновным дорогам и только иногда выруливаем на трассу и какое‑то время движемся параллельно подругам, с тем, чтобы вскоре «отсоединиться» и снова перескочить на свое боковое ответвление».
«Какие‑то скачки… туда-сюда, о том, о сем. Нет связной беседы. Какие‑то клиповые метания. Может, Инна хочет о чем‑то серьезно поговорить со мною, а разговор о писательстве только повод? Но девчонки не спят, мешают…» — подумала Лена. А через минуту ее сморила не только духота в комнате, но и тихое усталое бормотание подруг.
*
На этот раз в чувство Лену привел голос Жанны.
— …Как тревожно-мудрый, гениальный Чехов — этот великий ёрник — бывал зло откровенен! Напрямую, без всяких кружений врезал. Не очень любил людей, но жалел, потому что слишком хорошо их знал. «Тоска» — мой любимый рассказ. Какая концентрация тягучей боли возникает в сердце, когда читаешь его строки о простом несчастном человеке, который хотел излить свое горе! Но его никто не слушал. Рассказ о людском безразличии и бессердечии. Я чувствую горе этого бедняги каждой клеточкой своей души и себя в детстве вспоминаю… Перечитывая, я каждый раз задыхалась от жалости и обиды на людей. Это шедевр! Это вершина!
— Любить людей со злостью и ненавистью? — пожала плечами Аня.
— Чехов призывал их к добру. А в других рассказах он оперировал тончайшими, едва уловимыми комическими моментами.
— Суровый, лишенный сентиментальности, закрытый — он не радует, — сказала Инна.
— Быть лучезарным, находясь под постоянным дамокловым мечом неизлечимой тогда болезни, зная свой близкий конец? — вспыхнула Жанна.
— Дался вам Чехов. У нас не было своего Шекспира, вот и назначили Чехова, и возвели на пьедестал. Что рты раскрыли? — елейным голоском спросила Инна, с потаенным ликованием глядя на потрясенные лица подруг.
Жанна побледнела. Вопросы один за другим вспыхивали в ее мозгу все быстрее и быстрее. Она не могла сосредоточиться.
— Разгромное высказывание. Кому бы говорить, а кому и помолчать… эксперт-недоучка, — наконец с расстановкой произнесла она.
— Самоучка.
— Это твои собственные измышления? Я бы поняла, если бы зависть… Но ведь просто так ляпнула. Как собачонка спросонья в ночи брехнула. А-а… что с тобой говорить! Тебе бы только развенчивать. Нет предела некомпетентности. Никто тебя не заставляет любить Чехова, — как личную обиду восприняла шокирующие слова Инны Аня.