— Как Чехов, — согласилась Аня.
— Вот ты говорила, что писатель многое «берет из себя». Верю. Толстой, наверное, тоже сначала просто пытался высвободить и вынести из себя всё, что в нем бурлило. Он не думал о славе. Это потом, с возрастом, он захотел, чтобы его услышали, — предположила Инна.
— А как же Агата Кристи? И она накапливала боль, а потом выковыривала ее из себя? Сколько народу «изничтожила» в своих произведениях! Она так избавлялась от зла, от всего постыдно-сладкого и гадкого в себе? — спросила Жанна.
— Имея талант сочинительства и буйную фантазию, Кристи нашла свой путь выразить отношение к тревожащим ее порокам общества. Но ее тоже, прежде всего, волновали многие аспекты человеческой личности и в первую очередь причины и глубина падения людей, — ответила Лена и вернулась к разговору с Инной.
— Продолжу свою мысль. Знаешь, я сначала написала неплохой рассказ, а потом он разбух, оброс подробностями. И вот что получилось: не то роман, не то воспоминания. Тебе не кажется мое многословие в нем излишним? Этим часто грешит наш брат-писатель. Может, я зря испортила произведение малой формы?
— Толстой тоже, как бы шутя, корил себя за досадную раздражающую многоречивость и слезливость, — успокоила подругу Инна.
— Один из моих любимых писателей посоветовал мне полнее выражать свои мысли и чувства, раскрепоститься и писать так, как течет мысль, следовать за ней. Я попробовала, но теперь сомневаюсь, стоило ли?
— Сам‑то он пишет достаточно кратко или лихо и размашисто? — спросила Инна.
— Теперь кратко.
— Видно, боится не успеть. Я это так понимаю.
— А может, это факт наличия мастерства, — сказала Лена.
— С возрастом стал философом. Тоже, видно, прошел все фазы становления писателя, — предположила Жанна.
— Самый жесткий и беспощадный судья — ты сама?
— Конечно. Но не самый грамотный. И все же я редко обкатываю свои тексты на ком‑то, больше доверяю своему чутью. — ответила Лена Ане.
— Тебе в твоем творчестве добавить бы еще один сектор: «нет большой заслуги в том, чтобы любить ближнего своего, попробуй научиться любить и уважать чужих людей», — посоветовала Жанна.
— Мне бы разобраться с проблемами в семьях на данном этапе развития нашего общества. Это еще далеко не проработанная тема ни в социуме, ни в литературе. Мне надо систематизировать свои знания. Но одно я твердо знаю: нам надо поднимать статус семьи. Молодежь должна осознавать, что дети не обуза, а счастье, и в соответствии с этим расставлять жизненные приоритеты. Понятие семьи закладывается в детстве. А твое предложение — отдельная тема для «расследования». Я пока что не рискую глубоко в нее погружаться, только слегка затрагиваю.
— В Библии есть слова: «И пойдет брат на брата». Знать подобные факты многократно проходили через историю человечества, что не говорит в пользу бесконечной любви людей друг к другу. Еще есть неплохая тема: «Как научиться любить себя»? Это звучит нескромно, непривычно для нашего советского уха. Но в Библии говорится: «Возлюби другого как себя самого». А если не получается себя несовершенную полюбить? — спросила Аня.
— Остается любить других больше. Как мать своих детей. Не эгоистично, — за Лену ответила Инна.
— Это противоестественно, что любовь к себе у нас более требовательная, чем к другим? Зато не приходится ломать свою женскую суть, да? Ты подвела меня к мысли, что под этим знаменем мы и живем? — спросила Аня.
Но Инна уже другие вопросы задала Лене:
— О чем будет твое следующее произведение? Оно обещает быть грустным? Книга уже на сносях, на подходе? Если она состоится, я буду рада. Знаю, для макулатуры не пишешь.
— Не спеши с выводами. Время — главный критик.
— А я так уж совсем не в счет? Этот роман тоже будет о постижении и для постижения?
— Секрет. Я суеверная. Не предвосхищай события, спугнешь удачу. Без денег каждая книга — как ложная беременность. Так твой любимый мультипликатор Бардин выразился.
— Следующая книга о подростках?
— Наводящие вопросы? Ты представляешь себе школьника, читающего тридцать томов одного и того же пусть даже очень любимого автора? Чтобы распробовать и оценить чье‑то творчество, достаточно двух-трех книг.