— И в школе мне учительница говорила, что критиковать имеет право только тот, кто может что‑то лучшее противопоставить оппоненту. Но я, помнится, ответила ей затертой, затасканной фразой, мол, мы яиц не несем и вина не производим.
— …Я ей говорю: «Писательство не прощает измены себе даже с Достоевским. А ты в критики подалась. Защищая или ругая невесть кого, ты размениваешься».
Лене никак не удавалось сосредоточиться. Сознание работало фрагментарно. Тяжелая дрема то и дело захватывала ее в плен. И она смирилась в надежде на полное отключение. Она побаивалась, что сон урывками лишит ее крепкого длительного отдыха, что при ее слабой нервной системе уже неоднократно случалось.
*
Высокий голос Жанны, точно острый нож, прорезал щель в ватной преграде Лениного сонного отупения:
— …История похлеще детективной. Моего бывшего одноклассника-поэта в Союз писателей не принимали без видимых причин. Без объяснений отвергали его кандидатуру. Он тыр-пыр… «Не нужон!» — сказывали до тех пор, пока в Москве защиты не попросил.
— Нашел более короткую дорожку? — фыркнула Инна.
— И потом затирали: денег на издание не давали, премиями обходили. Не оповещали о встречах со столичными редакторами и писателями, на праздники, на юбилеи великих не приглашали, чтобы его не видели по телевизору, не знали, не помнили даже в своем родном городе. Но он сам настырно являлся. Его «вырезали». Такой вот обычный метод удушения. А все потому, что талантливый. Он из всего их паноптикума выделялся.
Ощутил мой одноклассник на себе в полной мере вероломство, агрессивность и просто мелкость чувств коллег. В лучшем случае безразличие. Он жаловался мне: «Эти люди перевернули мое мнение о мире творческих людей. Меня сначала обжигало непонимание, потом понимание… Я — в свои‑то годы! — все еще верил в порядочность! Думал, что в мире поэзии взаимоотношения более чистые, высокие. А там столько зла, зависти, интриг! Невольно Гоголя вспомнишь. Как все это гадко…»
А я ему отвечала полушутя: «Что‑то мне подсказывало, что и тут тебе не повезет. Может, тому виной застарелый внутренний трагизм в твоих черных глазах?.. Сочувствую. Подлость не забывается. У памяти о ней нет срока давности».
Инна поинтересовалась:
— Какой у него шеф? Боюсь даже предположить. Всех под себя подгребал? Так не удивил. Шеф не уславливался с ним о порядочности… Можно подумать, это первая попытка твоего школьного друга отвоевать право на достоинство. Пора бы уж настроиться… Переменчивость и текучесть образа начальника говорит о богатстве его натуры. И, тем не менее, все помыслы его о деньгах. Он въедливый или скользкий? Сложность его характера испытали на себе многие. Так? — Инна предлагала варианты и оценивающе оглядывала подругу. — Люди везде в той или иной степени одинаковые.
— Какой шеф? Да никакой! И вспоминать о нем не хочу, — разволновалась Жанна.
— Вот и выбрось его из головы, успокойся. Смени гнев на милость.
— Уже сменила.
Со стороны разговор Жанны с Инной напоминал бестолковщину. Но они прекрасно понимали друг друга. Лена, глядя на них сонно размышляла: «В любой области жизни люди бывают всякие. Некоторые, как те ружья, которые никогда не стреляют. Всегда интересны психологические наблюдения над людской породой. Человек, как Космос, до конца непознаваем. Он бесконечно разнообразен в своих проявлениях и трудно предсказуем…»
— Одноклассник говорил мне: «Придет ли другое понимание? Я удивлялся тому, как получалось, что хорошие произведения у нас все же иногда выходили в свет».
— И я ему отвечала: «Тем не менее, насколько я наслышана, ты их там здорово расшевелил, внес свежую струю».
— Книги издаются при попустительстве или при прямой поддержке руководства? — снова вторглась Инна в рассказ Жанны.
— Причем тут руководство? Люди пассивны. Сбиваются в кучки, в противоборствующие стаи, чего‑то там делят, выясняют. Нет, чтобы единым фронтом, в одном направлении! — отрезала Жанна. — Собственно, ты права: многое зависит от головы организации, от его видения себя как начальника, от его целей, — добавила она, успокаиваясь.
— Интеллигентский зверинец, — привычно отреагировала Инна.
— Еще моего одноклассника обижало то, что в родном вузе — он заканчивал геологический факультет — даже в подарок не хотели брать его книги, между прочим одобренные министерством образования как методические пособия. А уж о книжках стихов для малышей вообще говорить не приходилось. Неприязненно встречала его не пишущая преподавательская братия, мол, не за свое дело взялся.