«Жить подлецами и мздоимцами им не стыдно, узнанными быть обидно и страшно», — в ответ проехалась я по чиновникам.
«Чиновники живут за счет народа, значит, в нем нуждаются. И как получается, что они берут над нами верх? И государственная машина работает только на них».
Он говорил искренне, словно внезапно почувствовал ясность, будто прозрел, но… так полностью и не осознал. Он был похож на внезапно посреди ночи разбуженного обиженного подростка.
— Прорвало тебя, Жанна, однако, — удивленно покрутила головой Инна.
— Я попыталась его успокоить, мол, многим помогают, это тебе не повезло. Один чиновник обидел — и уж весь мир тебе нехорош? Плохая привычка по любому поводу говорить «все», «всегда», «никогда». Если бы чиновники не работали, всё в стране встало бы. Не получилось у меня успокоить. Своя боль сильнее… Конечно, я ему сочувствовала. Отказываться от борьбы, не иметь возможности творить для своего поколения? Это страшное преступление перед собой, людьми и перед Богом, — добавила Жанна.
— Твоему поэту легче жилось, если бы его самолюбие было сильнее честолюбия. Шучу. Подсказать, как сохранить хорошие отношения с властью, с начальством? Только независимостью. Когда человек ничего не просит, он независим и горд! Только при этом условии он не насилует себя и позволяет себе быть самим собой, — твердо сказала Инна. — Помнишь пушкинского рыбака? Что старик сказал золотой рыбке? «Ничего мне от тебя не надо». Он свободу и независимость больше всего ценил. Для меня в этом смысле примером является Лена. И моральные силы она черпает только в своем внутреннем мире.
Она взглянула на подругу. На лице Лены сохранялось выражение спокойно спящего человека.
— Завидую ей. Она сильный, уверенный человек, — сказала Аня. — Я сама не раз прорывалась к чиновникам и часто меня жестко с угрозами унижали даже их гиены-секретарши. Они были настолько мнительны и самолюбивы, что не терпели малейшего возражения, даже намека на противоречие, будто видели в нем угрозу своему «высокому» положению. Незамедлительно «наказывали». Я говорила им правду в лицо, а они смотрели на меня как на реликтовое чудо, как на дуру, вспомнившую о существовавшей где‑то и когда‑то правде, — созналась Аня.
— О чем ты спорила с секретарями, чем зацепляла так, что они на тебя «Полкана спускали»? Приведи свежий пример.
— Решила я совсем недавно пойти на прием к крупному чиновнику. Звоню секретарю, чтобы записала. А она мне жестко отвечает, что запись в среду с утра. Прихожу заранее, к половине девятого, чтобы не быть в списке последней. А мне вахтер говорит, что не имеет смысла ждать секретаря, потому как он уже занес в предварительный список двадцать фамилий. Я попросила записать меня на следующий месяц, но получила в ответ: «Не положено». «Кем? — спрашиваю. — Покажите подтверждающий документ». Вахтер рассердился и указал мне на толпу в холле: «Люди приехали со всей области и уже с шести часов утра под дверью на улице стояли, а вы только пришли и права качаете». Появилась секретарь, надменная суровая дама. Я к ней. Почему, спрашиваю, вы заставляете людей все утро мерзнуть на морозе? Мы с вами не в девятнадцатом веке живем. Глядя на толпу просителей я вспоминаю «Вот парадный подъезд…» Некрасова. Очень похожая картина. Теперь у всех есть телефоны, интернет, а вы по старинке работаете. Это не прибавляет ни вам, ни руководству уважения».
Секретарь аж почернела от ярости, и ответила с гонором: «Мы раз в месяц просителей со всей области принимаем». «И что из того? — удивилась я. — В областной больнице специалисты тоже принимают больных раз в месяц, и тоже со всей округи. Но у них еще до перестройки была телефонная запись, а теперь существует электронный список с указанием времени звонка клиента и дня его приема врачом. Там к людям с уважением относятся». Смотрю, люди в очереди зашевелились, возмущаться стали, мол, по третьему разу приезжаем, но на прием попасть не можем. Среди нас много инвалидов и ветераны есть. А в больнице секретарь звонит, если по какой‑то причине фамилии в списке сместились. Мол, надо жаловаться, чтобы и здесь порядок навели.
Тогда секретарь спросила этаким очень знакомым мне ласково-ехидным голосом: «Ваша фамилия, гражданочка». Я усмехнулась, поблагодарила ее таким же тоном за внимание и направилась к выходу. Что бывает после высказанной мной правды, я уже знала, не раз «проходила», а люди могут подумать, что я без очереди пытаюсь пролезть. И все же я надеюсь, что хоть иногда, мои «выступления» приносят пользу: где‑нибудь, что‑нибудь да сдвигается с мертвой точки.