— У тебя устаревшие, отчасти социалистические понятия, — возразила Инна.
— И все‑таки главный герой должен быть, прежде всего, понимающим и справедливым. Бог — это любовь, доброта, совесть и справедливость. Я так понимаю. А что наш священник проповедует от имени церкви, Бога и себя? Что побудило автора «растелешить», обнажить своего героя перед читателями? Что он нам этим хотел доказать? Если его персонаж отрицательный — антигерой, — то образ ему удался. Он тонко и умно его изобразил. Его священник только на первый взгляд положительный, а на самом деле, когда глубже копнешь, — подлый.
— И вообще, насколько я помню, какой‑то этот его герой безобразный (ударение на «о»), — неуверенно применила Инна фразу из недавней статьи уважаемого ею журналиста.
— Но из твоих слов, Аня, я заключаю, что автор не ругает главного героя, не требует к нему сочувствия, а наоборот, хвалит? Как‑то всё это не сходится, не стыкуется, — недоумевая, спросила Жанна. — Похоже, в этой книге есть что‑то достойное моего внимания. Не тяни, рассказывай дальше.
— Продолжаю читать. Вот это сюжет, вот это поворот событий! Этот рукоположенный муж даже не попытается объясниться с женой, вникнуть в ее обиды и проблемы, которые сам же и создал. Не захотел загасить и простить вспышку гнева женщине, измученной ревностью, которую сам же и породил своим неправильным поведением. Не снизошел, не удостоил. Не принял никаких мер по спасению своей семьи и своей репутации как порядочного человека. Что это как не эгоизм и жестокость? Выходит, жена должна была его понимать и всё прощать, а он ее — нет? Какой урок преподал ей муж-священник? А другим людям? Да он же начисто лишен нравственных основ! Где его православный стержень — христианский, незыблемый стоицизм: бог терпел и нам велел, — который он внушает мирянам? Его он не касается? Такого священника надо гнать из церкви поганой метлой!
— Какое мощное чувство правоты! Я ожидала от тебя чего‑то в таком роде. Не тебе это решать. Я думаю, ты когда‑нибудь пожалеешь о том, что говорила о священнике в подобном тоне, — вспылила Жанна. — Я считаю, что жестокость находится в прямой зависимости от интеллектуального и культурного уровня человека.
— Ого! Учудила. Это твое открытие века? Хуже дурака только дурак с инициативой. Характер напрямую связан лишь с генами родителей и воспитанием. Ты в трезвом уме? — оторопело спросила Инна. — Хотя, применительно к этому попу, когда от него уже не ждешь чего‑нибудь мало-мальски стоящего…
Жанна, не найдя, чем ответить, со стоном отвернулась к стене и как капризный ребенок закрыла уши руками.
— Я не жестокая. Я справедливая. Это он… — Аня попыталась защитить себя от Жанны, но Инна не дала ей договорить.
— Ха! Поп равен Христу! «Придут и воскличут!» — саркастически возвестила она.
— Пустословие обесценивает высокое Слово Божие. Бог неизмерим, — осторожно напомнила Жанна. — Не упоминай Его имя всуе. Вспомни заповеди.
— О, благочестивая матрона! Нам ориентиры задавала партия. Куда нам от Маркса и Энгельса деться? Они у нас в печенках. Но я не отрекаюсь от библейской мудрости, перекликающейся с коммунистической и чту ее.
— Инна, это неудобная тема для легкомысленного диспута, — устало напомнила Лена, разбуженная громким выплеском эмоций подруги, и сделала характерный знак рукой, который можно было понять только однозначно: помолчи.
— Я считаю, что грех оставления ребенка не искупаем, даже если человек со временем осознал свою вину. Жизнь ребенка уже сломана. Ее не вернешь, заново не проживешь… По крайней мере, на земле этот грех не прощаемый. Если только там… где мы не властны, — нервно продолжила Аня. Ее дыхание сбилось, отчего создавалось впечатление, что она заикается. — Сам же проповедовал, что путь в рай лежит через боль и трудности, а в ад — через удовольствия. Священник не боится Божьего гнева за свою гордыню, за невыполнение заповедей, не боится, что с него спросится? — с искаженным болью лицом вопрошала Аня.
— Строго суд вершишь, — насмешливо заметила Жанна.
— Я не Христос, чтобы прощать. Если всем всё спускать, то эта зараза будет расти как снежный ком. Неусыпно опекая и воспитывая свою паству, священник говорил в церкви высокие проникновенные слова, исполненные религиозной силы, а сам опошлял их своим поведением. Чем он заслужил доверие и расположение Высших сил?.. Абсурд. И этому проповеднику люди должны верить и целовать руку? Для меня это не формальный ритуал, а жест уважения и преклонения. Я могла бы поцеловать руку или стать на колени перед доктором из благодарности, за спасение чьей‑то жизни. Но он не позволит, скажет, что это его работа.