— Ты за «религию человечности»? Но Будда не Бог, он учитель. Его можно уважать, ценить, но чтобы поклоняться… — высказала свое неуверенное мнение Жанна.
— Искать в ком‑то великом защиту, не поклоняясь… Человеку это не свойственно. Ему обязательно надо обожествлять, — с усмешкой заметила Инна.
— Я где‑то читала, что Папа Римский, как же его звали… дай Бог памяти…
— Анечка, спишем на злосчастный склероз, — улыбнулась Инна.
— Этот Папа принес извинения за крестовые походы.
— Опомнились святые мужи! И что с того? Сгубили пару миллиончиков народу — извинились, еще пару десятков миллионов угробили — опять извинились. Чего проще! Нет, чтобы не воевать, — отреагировала на информацию Инна. — Видно для высокопоставленных начальников и святош разница между добром и злом если и есть, то слишком небольшая. Видно для них смерть одного близкого человека — трагедия, а миллионы чужих — статистика. И Всевышнему, наверное, изменяет чувство меры. Какой же он добрый, если позволяет злу побеждать добро? — сердито добавила она.
— Опять пошла в разнос? Войны — дело сатанинское. — Это Жанна настороженно отметила и с большим усилием заставила себя остановиться.
*
После недолгой передышки Аня вновь завладела вниманием подруг:
— Хватит решать глобальные вопросы бытия. Сейчас я не о том речь веду. Священник в книге отрицает влияние культуры и литературы на человечество. Говорит, что человек мало изменился за последние столетия.
— Он прав. Я где‑то слышала очень интересную и точную фразу на эту тему. В ней утверждалось, что если бы люди быстро росли нравственно, то русские после Пушкина не аплодировали бы Сталину, а немцы после Гете — Гитлеру, — сказала Инна.
— Но, читая и познавая накопленное веками, каждое поколение воспитывается. Литература строит, формирует человеческие сердца. Мы хотели быть лучше, добрее, умнее и становились такими. Нас так воспитывали. Священник считает, что возврат к религиозному сознанию изменит человека к лучшему? Что‑то я этого не заметила… за последнее тысячелетие. Социальные факторы оказывают на него большее влияние, чем религиозные. Было семь смертных грехов — если я правильно помню, — а теперь их что‑то порядка тринадцати. Одна наркомания чего стоит!
— Они всегда существовали в природе человеческой, но теперь получили широкое распространение. И всё по причине безразличия. Именно с молчаливого согласия равнодушных людей на земле совершаются и множатся преступления, — оспорила последнее Анино замечание Жанна.
— Всегда было подчинение слабых сильным. И на уровне государств это происходило, и, что самое обидное, в семьях. И религия подчиняла, — подтвердила более ранние Иннины слова Аня.
— Но в рамках богобоязненных людей держала, — отметилась репликой Жанна.
— Страхом, унижением и бездумным повиновением.
— Поспешу прибегнуть к авторитету известных философов. Народ — это духовная общность…
Инна остановила Жанну:
— Ты нам еще славянофилов припомни. Те хотя бы придерживались идеи независимости народа от власти. Пойми, не духовность несла церковь, а отказ от способности мыслить самостоятельно. Подчинение самодержавию и религии было идеологией не только российской империи.
— Нас в городском детдоме учили без страха жить в реальном мире, — вспомнила Лена. — И до сих пор мы не растеряли своей сути, заложенной в нас посредством добра и справедливости.
— Ладно, у нас с начала двадцатого века был тотальный атеизм, но и на Западе церковь не сумела укрепить разрушающийся институт семьи, — отметила Аня. — Нашему поколению не по силам было перешибить законы развития общества и законы работы государственной машины, но что‑то позитивное в свою жизнь и мы вносили, оно суммировалось и положительно влияло на общество, делало всех доброжелательнее, честнее и, в конечном итоге, счастливее.
— В твоих словах, товарищ педагог, есть какое‑то рациональное зерно, — задумчиво пробормотала Инна, углубляясь в свои мысли.
*
— …Не пойми меня превратно, я не придираюсь, но мне тон книги не понравился, какой‑то он бесчувственно-холодный, неискренний, сухо-поучительный. Автор даже не стремится к себе расположить, будто все обязаны любить его самого и его творение, — сказала Аня.
— Тон скорее вкрадчивый. Только на последней странице в нем пробудилась восторженная религиозная приподнятость, — уточнила Инна.