Услышав, как открылась дверь спальни, Ева подняла взгляд на вошедшего Габриэля. Волосы все еще были влажными после душа и сияли чернее воронова крыла. На нем была черная рубашка на выпуск с небрежно закатанными на три четверти рукавами. Поношенные джинсы и черные кожаные ботинки завершали повседневный утренний наряд.
Он выглядел так же аппетитно, как и всегда.
Проклятие.
Он остановился возле дивана, оставив приличное расстояние между ними, и Ева застыла, борясь с влечением к нему и стягивая потуже края халата. Габриэль это заметил. Ева не стала одеваться, потому что очень боялась его разбудить.
Прошедшей ночью они спали рядом. Когда Ева проснулась утром у него на руках, то ненадолго забыла, что случилось что-то плохое. Все было как в прошлое утро, после того, как они занимались любовью.
«Может, ты можешь снова вернуться к тому моменту? — предложил внутренний голос. — Если бы ты только могла его простить. Его извинения казались предельно искренними».
А потом она подумала о матери и ее романтической связи с бандитом. И чем это закончилось.
На сердце потяжелело.
Сегодня она спит на диване.
— Доброе утро, милая. — О, этот голос, глубокий и волнующий. — Ты хорошо спала?
Его взгляд был таким обжигающим, удивительно, что ее глупое коварное тело не растеклось лужицей.
Девушка кивнула, а в животе заурчало, разрушив момент.
— Прости. — Она прикрыла живот ладонью, и щеки зарделись. — Голодная.
— Мне знакомо это чувство, — сухо бросил он через плечо, уходя к двери.
Что он имел в виду? Что хотел позавтракать?
Как только он повернулся к ней спиной, Ева быстро прошмыгнула в спальню и открыла один из двух своих чемоданов. Утром они уже ожидали возле кровати. Ева скинула халат на спинку, быстро скользнула в нижнее белье и сунула ноги в песочного цвета леггинсы. Натянула через голову свободный белый топ и оставила волосы распущенными, но перед выходом надела на запястье резинку.
Или он имел в виду, что изголодался по ней?
После того как мужчина видел ее истерику прошлой ночью, она в этом сомневалась.
Габриэль стоял в дверном проеме кухни и пожирал Еву взглядом, с каждым шагом заставляя чувствовать себя все более неуютно.
— Перестань так смотреть на меня, — выдохнула она, приблизившись, нервы натягивались все сильнее и сильнее.
Габриэль лишь слегка улыбнулся и пододвинул для нее стул возле стола.
Девушка села, подогнув одну ногу под себя, и вдохнула дразнящий аромат кофе, бекона и яиц. Рот наполнился слюной. Габриэль сел справа во главе стола, а Ева подняла кувшин с кофе и разлила дымящийся напиток по чашкам. Добавила себе сливки, пока Габриэль снимал крышки с тарелок.
— Ешь, — велел он, не глядя на девушку и беря в руки вилку.
— Серьезно, босс? — проворчала она, тоже беря вилку. — Я думала, мне дозволено только нюхать.
— Ты болтливее, чем я думал.
Она наклонила голову и выразительно посмотрела на него, но промолчала. Слишком увлеклась, наслаждаясь копченым ароматом бекона. На самом деле.
— Можем вернуться к разговору о Василии? — спросил он.
Сердце Евы непроизвольно дрогнуло при имени отца. Мужчины, которого она всегда ненавидела. Которого всегда считала эгоистичным и безответственным богатеньким плейбоем. Но вместо этого он пожертвовал собственным счастьем и семьей ради того, чтобы уберечь их от бесспорно опасного мира, в котором жил. Какой человек способен на такой благородный и болезненный поступок?
Твой донор спермы.
Стыд за прежнее ужасное мнение о нем заставил прикусить губу. Но в итоге все оказалось напрасным. Потому что ее мать лишили жизни те же люди, от которых Василий Тарасов старался их уберечь. Члены русской группировки конкурентов.
Она была дочерью главаря русской мафии.
Девушка оказалась на грани истерики. Но разве можно было ее винить? За последние двадцать четыре часа она потеряла девственность, начала работать на новой работе, обнаружила, что подарила невинность своему боссу, подверглась нападению в собственном доме, оказалась пленницей и узнала, что ее отец — глава русских бандитов.
Покачав головой от невозможности всего происходящего, она сделала что-то предельно нормальное — выпила кофе. Возможно, будет полезным поговорить об этом. Видит Бог, она сама со всем не справится.
— Не знаю, поймешь ли ты, — призналась Ева, накалывая кусок яичницы. Пожевала и проглотила его.
Габриэля удивился, что она не стала спорить. Он положил недоеденный кусочек тоста на край тарелки.
— А ты попробуй.
— Я ненавижу его. — Она съежилась и опустила взгляд на апельсин, служивший украшением блюда. Мило. Очень утонченно. — То есть, раньше ненавидела. На протяжении многих лет, за то, что бросил нас. Он казался таким безответственным и эгоистичным.
Она изо всех сил сжала салфетку.
— Мама рассказывала только о том, что любила его. Когда я была младше, задавала ей вопросы, но она сразу менялась. Застывала на месте, словно вот-вот сломается, если пошевелится. Свет в глазах гас, а голос становился безжизненным. Создавалось впечатление, что жизнь покидала ее. Нечего и говорить, я перестала спрашивать.
Она наколола еще яичницы, но пришлось макнуть в апельсиновый сок, чтобы проглотить ее. В горле пересохло. Ева отложила прибор.
— Когда я стала достаточно взрослой, чтобы осознать происходящее, то поняла: отец разрушил ей жизнь своим уходом. Разумеется, мама жила, прекрасно заботилась обо мне, обустроила замечательный дом. Но сама по себе? — Ева покачала головой. — Большая часть нее умерла. Это основная причина, почему я отказываюсь сближаться с кем-то. Не хочу, чтобы со мной случилось подобное.
Но сейчас она очень боялась, что это может произойти.
Стены вокруг ее сердца треснули при виде сочувствия, наполнявшего глаза Габриэля. Он протянул руку и сжал ее пальцы.
— Не хочу проявить неуважение к боли твоей матери, милая, но что насчет тебя?
Боже, как приятно было чувствовать свою руку в его.
— Я всегда думала, что он ушел из-за меня, — честно ответила Ева. — Считала, что своим рождением все испортила, и задумывалась, не жалела ли мама о моем появлении. Смотрела ли она когда-нибудь на меня с мыслью о том, как бы сложилась ее жизнь без меня? Если бы мой отец остался. Было ли меня достаточно для нее?
Ева осознала, что крутит кольцо Габриэля на большом пальце. Но казалось, он не обращал внимание, и девушка продолжила:
— Знаю, во мне говорит скорбь. Так сказал психолог в университете. Еще он говорил, что сомнения по поводу сделанных мною решений за последние несколько лет пройдут. Потому что, на самом деле, мне бы хотелось остаться в Сиэтле и вообще не ехать в Нью-Йорк. Тогда я бы не упустила столько времени вместе с ней. Кто же знал, что у нас нет в распоряжении всей жизни.
— Ева...
— Знаю. — Она махнула рукой и избегала встречаться глазами. — Но если бы я была там, то мы могли вдвоем провести тот день в другом месте, и она бы не попала в аварию. — Конечно, теперь Ева знала, что это был не несчастный случай. И, учитывая новые факты, вероятно, она бы тоже умерла в тот день.
— Или ты могла бы быть на учебе, на работе или с Никой, и это все равно бы произошло. — Разумно. Ева подняла взгляд, и Габриэль поймал его. — И Василий не уходил из-за тебя. Он ушел ради тебя. Потому что считал, что тем самым обеспечит вашу безопасность.
Она проглотила ком в горле и сморгнула слезы.
— Достаточно раз услышать, как он говорит о тебе, чтобы доказать его любовь. Гордость в голосе. Выражение его глаз. — Он наклонился. — Ты меня слышишь?
Она кивнула и почувствовала, как разбитая часть сердца, принадлежавшая отцу, начала излечиваться.
— Он заслуживает огромного уважения за такую жертву. — Габриэль горько усмехнулся, мягко кружа большим пальцем по ее ладони. — Это должно быть в твоей крови, потому что Алек сделал то же самое год назад — закончил длительные отношения с любовью всей своей жизни, чтобы оградить ее от крыс в группировке Василия. Парень до сих пор страдает. — У Евы перехватило дыхание от всплеска эмоций в зеленых глубинах его глаз. Мог ли мужчина, который так любит своих друзей, быть плохим?