— Готовлюсь к эфиру. Вышел подышать, пока есть время.
Брожу по парковке, игнорируя Джексона, Эйлин, Мэгги и — чёрт бы его побрал — Хьюи, который при каждом столкновении бодро показывает мне «палец вверх».
Вся радиостанция ведёт себя так, будто от каждого выпуска зависит наше будущее — и, может быть, так оно и есть, — но, чёрт, как же хочется хотя бы притвориться, что давление не душит. А сделать это невозможно, когда Мэгги каждые пятнадцать секунд орёт в коридоре про судьбоносные встречи и любовь всей жизни. Она даже начала слать мне на почту цитаты из «Гордости и предубеждения»17. Я поставил фильтр на спам.
— Мы слушаем, — говорит мама, и внутри дёргается тонкая струна тревоги.
Я прижимаю кулак к груди, вдавливая костяшки в пуховик. Цепочка на шее впивается в кожу.
— Ты такой молодец. Папа говорит, ты стал вирильным.
Я захлёбываюсь воздухом.
— Кем я стал?
— Вирильным. Ну, когда весь интернет в тебя влюбляется.
Запрокидываю голову и смотрю в безоблачное синее небо.
— Мам, это называется «вирусным». Не «вирильным».
— Как бы там ни было, мы тобой гордимся.
Она замолкает. Я заранее знаю, что она скажет дальше.
— Акадия — на следующей неделе. Как думаешь... может, приедешь?
Делаю паузу в три секунды, чтобы не выдать, насколько заранее подготовил отказ. С семьёй мне проще — порциями. Иначе только и делаю, что волнуюсь. Да и тащу всех вниз.
— Не получится. Завал с шоу, а в прошлый раз, когда я взял выходной, кто-то гонял рекламу хот-догов двадцать семь минут подряд.
— Понятно, — говорит она, стараясь не показать, что расстроена. А я — стараюсь не замечать.
— Я просто решила спросить.
— В следующий раз, — предлагаю.
— Конечно, милый. Я буду рада тебя видеть, когда сможешь.
Это самое близкое к тому, чтобы сказать, что я нечасто бываю у них. И уже этого достаточно, чтобы вина придавила плечи.
— Когда вы вернётесь, я заеду, — обещаю, лихорадочно пытаясь залатать её разочарование. — Включим проектор, посмотрим все фотки. Я захвачу попкорн.
Мама смеётся. Точно так же, как когда я в детстве обнимал её за шею и утыкался подбородком в плечо. Она тогда пахла мылом и книжными страницами. Бумагой и тёплой кожей. Сказками среди ночи.
— К семнадцатому листу ты об этом пожалеешь. Папа в ботаническом раю.
— Когда вернётесь, — повторяю.
По стеклу студии кто-то стучит. Оборачиваюсь и жмурюсь — Мэгги тычет пальцем в часы, потом в дверь. Немой, но весьма выразительный приказ: марш в студию. Хмурюсь.
— Мне пора, мам. Если что-то нужно — звони, ладно?
— Конечно, милый. Хорошего эфира.
Я бы хотел, чтобы он был хорошим. Хоть бы сносным. Но Мэгги требует фейерверков. И, надо сказать, не зря: после интервью с Люси, которое разлетелось по Сети, количество звонков выросло втрое. И ни одного дальнобойщика, признающегося в любви к снекам с заправки и классифицирующего их по степени прилипания к пальцам. Вести эфир стало легче. Веселее. Впервые за долгое время — даже в кайф.
Открываю входную дверь, расстёгиваю куртку и отбиваю подошвами соль о выцветший коврик. У лифта стоит женщина, вчитывается в старый указатель — тот самый, где до сих пор значится стоматология, съехавшая отсюда год назад.
Она хмурится, наклоняется ближе к стеклу, что-то бормочет себе под нос.
— Зубки подлечить собралась?
Она вздрагивает и оборачивается. Каштановые волосы взлетают, пряди падают на плечи. Длинные, почти до поясницы, с чёлкой, спадающей на глаза. Иногда сюда забредают в поисках новостной студии — обманчивый общий паркинг. Но она не выглядит, как журналистка. Потёртые джинсы, поношенные чёрные ботинки, куртка автомеханика на молнии, застёгнутая до подбородка.
— Не совсем, — морщится она, снова косится на табличку. — Похоже, я не туда попала.
— Что ищешь?
— Не корневой канал, — бурчит она, тяжело выдыхает и чуть съёживается. — Хотя, возможно, он был бы не самым ужасным вариантом.
Сую руки в карманы и подхожу ближе. Она высокая, всего на пару сантиметров ниже меня. Ключи в её руках — брелок в виде краба — перекатываются между пальцами. Нервничает.
Мэгги меня убьёт за то, что я болтаюсь в холле, пока она изо всех сил колотит по стеклу, требуя явиться на эфир. Но у этой женщины такое выражение лица, будто она выбирает между жизнью и смертью, изучая давно неактуальный указатель к стоматологу.
— Может… — откашливаюсь. — Помочь чем-нибудь?
Фраза звучит коряво, будто споткнулась на выходе. Но она, похоже, не замечает — всё ещё смотрит в стекло.