— С корневым каналом? — рассеянно уточняет она.
Я смеюсь:
— Поверь, ты не хочешь, чтобы я оказался у тебя во рту.
Именно в этот момент она поворачивается ко мне полностью. Поднимает тёмную бровь. Глаза под чёлкой — светло-зелёные.
— Я хотел сказать... У меня нет медицинской квалификации. Чтобы быть у тебя… во рту…
Господи. Я только что сделал ещё хуже. Как? Как вообще возможно усугубить ещё сильнее?
Отшатываюсь назад. Она смотрит на меня. Я смотрю на неё. И на её губах появляется усмешка. Уголки чуть подрагивают — она сдерживает смех.
Мысленно умоляю о спасении. Пусть хотя бы потолочная плита обрушится и похоронит меня под ковром со старыми пятнами от газировки, которую Эйлин пролила полгода назад.
— Помоги мне, — прошу.
— Я думала, это ты собирался помочь мне.
Чешу затылок:
— А если... начнём сначала?
Она делает неопределённый жест рукой — вверх-вниз, словно вычёркивает неловкий эпизод:
— И пропустим весь этот цирк? Не-а. Уже поздно.
Улыбается. Настоящая, открытая, полная улыбка. И она улыбается мне. А я думаю, какая же она красивая. Голова пустеет. Где-то там, внизу, валяется мой мозг — рядом с пылевыми комками и апельсиновой кожурой.
Мэгги меня убьёт. Странно, что она ещё не выскочила с ведром мандаринов и не начала метать их в меня, требуя вернуться к работе. Обычно я не рискую так близко к эфиру. Но сейчас… не могу сдвинуться с места. Ни шагу. Ни слова толком связать не получается.
— Ну что ж, — прочищаю горло, бросаю взгляд на коридор — там, за поворотом, моя будка. Спасение. Звуконепроницаемое стекло. — Удачи тебе… с зубами.
Морщусь. Боже, я ведь этим зарабатываю на жизнь.
Она смеётся — и я замираю. Этот смех… в нём что-то до боли знакомое. Как запах дыма — неуловимый, но родной. В другой жизни, может, я бы знал, как вести себя нормально. Или хотя бы не нести чушь.
— Спасибо, — говорит она, морща лоб с лёгким, сбитым с толку удивлением. — Наверное.
Я киваю и смотрю на неё ещё секунду, прежде чем развернуться и направиться в сторону коридора. Начинаю менять тему эфира.
«Как завести разговор с незнакомцем — и почему не стоит упоминать оральный секс».
«Худшие фразы для начала знакомства».
«И как жестами объяснить, что обычно ты гораздо собраннее, просто жизнь подставила тебе пару подножек, и теперь ты не совсем уверен, на месте ли твоя голова».
Мэгги выскакивает из-за двери, как радиогремлин, помешанный на рейтингах. Смотрит на меня с таким видом, будто готова испепелить взглядом — и, в общем, логично. Но потом её взгляд соскальзывает за моё плечо, и выражение лица меняется.
Появляется улыбка — точно такая же, как в её кабинете, когда она только вынашивала свой план «Спасения струн сердца».
А эта улыбка никогда не сулит мне ничего хорошего.
— Ты пришла, — звонко говорит она, вежливая до неправдоподобия.
Кажется, пытается копировать Мэри Поппинс18. Получается пугающе неестественно. Я так заворожён этой странной, вымученной улыбкой, что не сразу понимаю, к кому она обращается.
К той самой женщине из вестибюля.
Мой мозг реагирует с двухсекундной задержкой. Всё разворачивается, как в замедленном кадре.
— Спасибо, что откликнулась так быстро, — добавляет Мэгги.
Женщина улыбается, но это не та улыбка, которую я, возможно, заслужил, неся чушь про зубы и оральный секс. Эта улыбка — натянутая, настороженная. Она проводит ладонями по куртке, суёт руки в карманы, тут же вынимает и протягивает одну для рукопожатия.
— Спасибо, что пригласили.
Мэгги бросается к ней, игнорируя протянутую руку, и заключает женщину в объятия. Я хмурюсь. Никогда прежде не видел, чтобы Мэгги обнимала кого-то добровольно.
Приглядываюсь к женщине — на всякий случай. Вдруг ей нехорошо? Или Мэгги воткнула ей в бок сломанную шариковую ручку?
Мэгги отстраняется:
— Никакого давления. Помнишь, что я говорила по телефону? Просто познакомишься с командой, посмотришь, как всё устроено, а дальше сама решишь, хочешь ли участвовать.
Я всё ещё не успеваю за происходящим. Пока Мэгги тащит её через вестибюль с почти истеричной улыбкой, я успеваю осознать три вещи — одну за другой, с ударом сердца под каждую:
Её глаза — точно такого же зелёного цвета, как канарский плющ «Глюар де Маренго»19, который отец посадил у нас во дворе. Каждый раз, когда я приезжаю, он тащит меня к кустам и декламирует ботанические факты, будто живая энциклопедия.
На её куртке вышито имя — «Лю». Аккуратными, чёткими буквами.