— Да.
Я вздыхаю и смотрю в потолок. Джексон когда-то украсил студию на мой день рождения — в апреле, кажется. Обрывки серпантина всё ещё висят, зацепившись там, куда я не дотянулся.
— Хочешь секрет? Сейчас?
— Очень хочу.
— Ладно. — Я наклоняюсь ближе к микрофону, опуская подбородок. Люси сияет от ожидания, её улыбка распускается, как цветок. — Я никому этого раньше не говорил. Готова?
— Это безопасное пространство, Эйден.
— Моя работа мечты... — Я делаю паузу. Люси тянется вперёд. Мне почти стыдно за то, что собираюсь сказать. — Всю жизнь мечтаю управлять теми фиолетовыми лодочками-драконами в гавани.
Она откидывается в кресле с разочарованным вздохом:
— Эйден.
— Что? — Я смеюсь. — Это мой секрет!
— Это совсем не то, на что я надеялась.
— Ну... — нажимаю на нужные кнопки на пульте, и нас уносит в рекламную паузу. — Вот такой секрет. Балтимор, вернёмся сразу после короткого сообщения от наших спонсоров. А пока подумайте: какие секреты есть у вас?
Я снимаю наушники, растираю ухо костяшками пальцев. Обычно в перерыве иду в комнату отдыха — проверить, остались ли хорошие снеки, или просто пройтись по парковке. Но сегодня мне вполне комфортно в студии.
Люси толкает меня локтем:
— Ты часто так делаешь.
— Что именно? — Я заглядываю в кружку и откатываюсь за добавкой кофе.
— Упорно не говоришь о себе.
Я наливаю ей, потом себе:
— Я постоянно о себе говорю.
— Нет, — качает головой. — Ты разговариваешь с людьми. У тебя есть мнение, но ты почти ничего не рассказываешь о себе.
— Настоящий собеседник — тот, кто умеет слушать. — Я отпиваю слишком горячий кофе и тянусь, чтобы размять шею.
По её скривившимся губам видно, что ответ её не устроил. Я ставлю кружку на стол и выдыхаю:
— И что ты хочешь?
— Хочу, чтобы ты сказал мне что-то по-настоящему честное. Что-нибудь личное.
— Зачем?
— Потому что мне интересно.
Я стучу пальцами по столу. Она сидит, поджав под себя ногу, и не сводит с меня взгляда. Я тоже смотрю на неё, решая: делиться — или снова улизнуть в тему, где я недосягаем.
Но я устал. Сейчас тот час ночи, когда секреты уже не кажутся секретами, когда мир сжимается до размеров радиокабины — и ничего за её пределами больше нет.
— Иногда я залипаю на подборках грустных сцен из фильмов на ютубе, — говорю я медленно. — Только отрывки. Никогда не смотрю целиком.
— Только отрывки?
Я и не помню, когда в последний раз досматривал фильм до конца. Кажется, это пустая трата времени. Не знаю почему. Я делаю ещё глоток кофе и гулко мычу в кружку:
— Угу.
Она надолго замолкает.
— Только грустные моменты?
Я пожимаю плечами.
— Ты плачешь?
Вот сцена из «Полей смерти»29, где отец появляется в кукурузном поле... Вот она — да.
— Иногда.
Люси хмурится. Её лицо — сплошная эмоция. Интересно, каково это — жить, когда всё наружу? Моё сердце так глубоко запрятано, что я и сам не уверен, найду ли его.
— Это грустно, Эйден.
— Правда?
— Да, — говорит она, не отводя взгляда. — Это очень грустный секрет. И странный.
— Вот почему он и секрет, Люси. Он и должен быть странным.
Она смотрит в никуда, задумчивая:
— А у тебя есть другие?
— Этого мало?
Она мотает головой.
— Ладно. Моё имя — не Эйден Валентайн.
Она закатывает глаза:
— Очень смешно.
— Я серьёзен.
— Ну конечно. У тебя имя как у Джеймса Бонда30? Или как у Перда Хэпли?
— Хотел бы. Перд Хэпли — это вообще верх крутости.
— Ну давай, Эйден-который-не-Эйден.
— Имя моё — Эйден, — делаю ещё глоток. — А вот фамилия — Вален. Валентайн — это псевдоним. Радиоимя. Из-за всей этой романтической тематики.
Когда-то мне было важно это разделение. Эйден Вален — он сомневается, боится верить в хорошее. А Эйден Валентайн — нет. Не верил… пока мир не выбил из него всё.
Она моргает, ошеломлённая:
— Ты не шутишь.
— Нет, — киваю. — Я предупреждал.
Я поворачиваюсь к монитору. Люси смотрит на кофемашину. Я проверяю таймер и поправляю наушники.
— Перевариваешь?
— Ты сегодня многое выложил.
— Понимаю. — Я киваю на её наушники. — Сможешь переваривать и слушать одновременно? Мы вот-вот вернёмся в эфир.
Она кивает, но к наушникам не тянется. Я уже слышу в ухе отсчёт Эйлин, но Люси — нет. Потому что её наушники всё ещё болтаются на шее.
Я наклоняюсь, провожу рукой под её волосами — костяшки слегка касаются шеи. Видимо, у меня холодные руки, потому что она вздрагивает и встречается со мной взглядом. У неё удивительно красивые глаза — нежный изумруд в центре, обведённый тёмной каймой. Как сокровище на дне воды. Я осторожно надеваю наушники, стараясь не задеть серебряные колечки в её ушах. Заправляю волосы под ободок. И не спешу убирать руку.