Секс в моей жизни всегда был… ну, обычным. Пара неловких, сумбурных эпизодов за все годы убедили меня, что, возможно, это просто не моё. И это нормально: я знаю, что мне нравится, а что нет, и всегда умела справляться сама.
Но потом мы провели в кладовке пятнадцать безумных минут, и оказалось, что это совсем не «обычно». Потому что он заставил меня почувствовать то, о чём я раньше слышала лишь из рассказов Пэтти за вином и печеньем. Я никогда не испытывала такого быстрого оргазма — да ещё в одежде.
С тех пор я постоянно об этом думаю. Хочу узнать, на что ещё способен Эйден. Хочу продолжения.
Тёплая дрожь пробегает по спине. Я пытаюсь вернуться к разговору:
— Твои семь минут, — напоминаю я, наблюдая, как он облизывает нижнюю губу. — Что ты делал?
— А… ну… — его щёки наливаются тёплым румянцем. Он чешет подбородок. — Теперь это кажется немного глупым.
Любопытство заставляет меня привстать на носки и заглянуть через его плечо. Из коридора виден только угол серого дивана да его толстовка, брошенная на подлокотник.
— Что именно?
Он запрокидывает голову, бормочет что-то в потолок. Я снова концентрирую взгляд на Эйдене и внимательно всматриваюсь в его лицо — то же выражение было в эвакуаторе, когда он признался, что заказал пиццу с ананасом. Лёгкое недоумение по поводу собственных поступков.
— Теперь я просто обязана знать.
Он тяжело выдыхает:
— Покажу.
— Если это в подвале, я пас.
Эйден не шевелится.
— Я пошутила, — уточняю я. Он стоит так неподвижно, что я бросаю взгляд на его грудь, чтобы убедиться — дышит ли. — Эйден?
— Покажу, — повторяет он медленнее, растягивая слова, и в голосе звучит обречённость.
Он берёт меня за руку и делает два широких шага назад. Я иду следом, перебирая пальцами его костяшки, так увлекаюсь этим, что не замечаю, как мы останавливаемся у входа в гостиную, и буквально натыкаюсь на него.
Он удерживает меня, крепко сжимая ладонь, и мы вместе смотрим на его «проект».
— Я подумал, можем поесть пиццу здесь, — говорит он осторожно, бросив на меня быстрый взгляд и тут же отведя глаза.
Вид у него такой, словно он показал мне не импровизированный шалаш из подушек и одеял, а бомбу замедленного действия.
Теперь я понимаю, чем он занимался все эти семь минут: тащил в центр комнаты всё, что можно — запасные одеяла, пару подушек и даже пляжное полотенце с синими черепахами, — чтобы соорудить шаткий тент.
— Как пикник, — выдыхаю я и поднимаю на него взгляд с улыбкой. — Ты запомнил, что я говорила.
В памяти всплывает картинка: тёмная комната, наушники на ушах, кружка кофе в руках. Эйден рядом, его колено касается моего. И мысль, что я могла бы быть для него тем, ради кого стоит так заморачиваться.
— Я помню всё, что ты говорила, — бурчит он тихо.
Не уверена, должна ли была я это услышать, потому что он тут же прячет рот за ладонью и продолжает смотреть на шалаш. А я едва не лопаюсь от радости — в груди пузырьки, как в шампанском. Чувствую себя Чарли из шоколадной фабрики, который только что напился газировки и вот-вот взлетит к потолку.
— Хороший шалаш, — говорю я, едва сдерживая улыбку.
Хотя это худший шалаш в моей жизни: одна из «стен» уже оседает, а белая простыня, натянутая сверху, сползает на пол.
— Не ври, — вздыхает он.
— Нет, правда, он… очень милый, — отвечаю я, рассматривая его с видом знатока в Лувре. Вот эта подушка вылитая Мона Лиза. — Это что, натяжная простыня?
— У меня было всего семь минут. Не надо меня судить.
— Никакого осуждения. — Ещё одна подушка падает. — Но раз ты сам назначил семь минут, мог бы попросить хотя бы пятнадцать.
— Не думаю, что и пятнадцать бы спасли ситуацию.
Я запрокидываю голову и смеюсь. Смеюсь до слёз. С кем-то другим я бы, наверное, стеснялась, но не с Эйденом. Когда, наконец, унимаюсь, вытираю глаза, а он, облокотившись на дверной косяк, скрестив руки на груди, смотрит на меня с тёплой улыбкой. Теперь он — куратор, а я — бесценный экспонат.
— Хочешь пиццу? — спрашивает он.
— Очень, — улыбаюсь я.
Эйден срывает остатки простыней, и мы усаживаемся прямо на подушки, поставив между собой остывшую коробку пиццы. Он утверждает, что она отвратительная, но, судя по тому, что берёт вторую, а потом и третью порцию, явно врёт. Отрывает кусочек ананаса от края и закидывает в рот. Я наблюдаю за движениями его пальцев и за длинной линией шеи, пока он пьёт из стакана, и горжусь собой, что дожидаюсь конца ужина, прежде чем сказать то, что вертится на языке с того самого момента, как я выпрыгнула из эвакуатора и увидела его на улице.