Но даже если так, вряд ли я относился к числу несъедобных счастливчиков, и отнюдь не горел желанием вернуться в те места, где нежить водилась.
Пытаясь поднять себе настроение, представил, как мертвяки отрывают толстые ляжки нашего колобка.
Собираться в дорогу стало веселее.
Катана, самострел с серебряными стрелами, дротики с ядом, кинжал, бумеранг, магические амулеты и накопители — там, куда тащил нас хозяин, оружие лишним не бывает. Помылся, побрился, уложил в рюкзак бритвенный прибор, мыло, зубную пасту. Походная одежда и плащ-палатка — они у меня всегда наготове, запасное бельё, рубашка, брюки, носки, полотенце. Достал заначку, которую собирал пять лет, припрятав в потайной карман. Отдавать деньги хозяину я не собирался — самому пригодятся.
В шкафу стало пусто, в комнате тоже. Я не обременял себя вещами.
Что ещё?
Вряд ли в ближайшее время смогу вырваться на волю — о себе напомнил член. Пожалуй, это единственное, чем я мог гордиться и что меня в себе полностью устраивало. Сколько женщин были готовы выложить за меня бабки, и сейчас я чувствовал себя неблагодарной скотиной. Они нуждались во мне. Вот уж кого действительно жаль оставлять. Жизнь без женщин — еда без соли, баня без веника, солнце без тепла, мозоли на ладонях. Можно заниматься рукоприкладством по пять раз на дню, но без женщин будет пусто и грустно.
Как я без них? Будет ли у меня еще такая возможность, чтобы отплатить им добром?
Именно грусть почувствовал я. Даже жиробасина вдруг перестала казаться страшилищем. Я разделился сам в себе: какая-то малюсенькая часть моего подсознания мысленно ощупывала ее, оставляя местечко для совокупления, уделяя внимание рту и заднице. Губки у нее были ничего так, пухленькие, и цвет глаз необычный — ярко-голубой, как будто глаза отдельно от нее.
И вдруг стало страшно: это была та самая пропасть…
Как я вообще мог вспомнить этот кошмар?
Я шикарный мужик, мне едва стукнуло тридцать, руки-ноги целы, голова на месте. Через десять лет я вернусь сюда. Я выживу, чего бы мне это не стоило, и найду придурка, который поставил на мне жирный крест. Уж я точно не буду с ним церемониться, просто кастрирую и вырву печень голыми руками.
И, почти капитулируя, подхватил собранный скарб и бросился бежать к ближайшей вдовушке, дом которой находился как раз между моей квартиркой и гостиницей.
Вдовушка встретила меня прохладно. Такого бессердечного приема я не ожидал, все-таки последний день в городе. Обычно она души во мне не чаяла, кормила, поила, парила в баньке, укладывала спать, согревая шикарным телом, уговаривая перебраться к ней насовсем. Но для женитьбы я еще не созрел — все ждал, когда куплю дом — да и разница в возрасте смущала. Лет через десять она вполне могла превратиться в старуху, и что мне делать с морщинистым лицом, обвисшими грудями и рыхлой задницей женушки, которая годилась мне в матери? Однажды мне довелось увидеть купающихся в озере голых старух… Мой член, получив психологическую травму, умер на три месяца. Когда вернулась эрекция, я плакал от счастья. Втихаря, конечно.
Не знаю, почему я вспомнил про нее, можно было выбрать что-то помоложе, но она была хороша собой, неутомима в постели, и неплохо готовила. Густые рыжие волосы, зеленые глаза, в меру пышные формы.
— Проходи, — зазноба открыла ворота, провела в горницу. Неприветливо накрыла ужин, с грохотом расставляя тарелки.
Черт, ошибочка вышла, похоже, у дамочки наступили критические дни…
Через три дома жила еще одна доступная девица, но родитель мог оказаться дома, хоть и жил у другой женщины, и я уже подумывал поменять дислокацию, но решил не торопиться — время было.
— Не тяни резину, что случилось?
После обеда в гостинице я успел проголодаться, придвинул тарелку с тушеными грибами.
— Как ты мог позариться на эту бочку с салом? — наконец, зазноба взглянула с укором и захлебнулась слезами. — Как мне теперь жить?!
— Ну… как-то жила без меня… — я растерялся.
— За деньгами погнался… Я тебя чем не устраивала? — она широким жестом обвела комнату. — Все могло быть твоим. Жил бы, как у Бога за пазухой.
— Ты больная что ли? Я понятия не имею, как оказался в имении. Не было ничего между нами, и не могло быть. Очнулся, когда в тюрьму тащили, — с чистой совестью покаялся я. — Кто в здравом уме подпишется на рабство? Я ж не идиот, — скрипнул я зло зубами. — Прекрати истерить! Что случилось, то случилось. Вернусь — разберусь, но до этого надо дожить.