Магический потенциал толстухи оказался для меня полной неожиданностью. Огненная магия, но не та, которой пользовались маги Огненной Стихии. Магистр назвал источник Стихией Света. Когда она произносила заклятия, от неё иногда реально исходил свет. Охренел, когда увидел первый раз. Зато Магистр, похоже, с этой магией встречался. Он и сам сиял пару дней, когда у толстухи начало что-то получаться.
А уж как она прыгала от радости, сотрясая землю топотом, думал, началось землетрясение.
Не менее неожиданным открытием стало то, что в боевых искусствах эта жиробасина оказалась далеко не новичком. В детстве с нею занимались лучшие мастера. Пока она не начала набирать вес по непонятной причине, сведший все их усилия к нулю. И я их понимал: смотреть без слез, как она пытается задрать ногу или согнуться, не было никаких сил. Даже невозмутимому безучастному и ко всему кучеру, державшемуся особняком, потребовалось время, чтобы привыкнуть к ее потугам. Магистр и кучер вдвоем помогали ей приподнять голову, когда она пыталась сделать упражнение на пресс, присесть и встать, а про отжаться долгое время вообще не было и речи.
Но, надо отдать ей должное, она старалась изо всех сил и стойко сносила все лишения. Мало по малу я даже ее зауважал — силы воли ей было не занимать.
Я тоже решил не тратить времени, пытаясь восстановить утраченную магию и вспомнить боевые навыки, твердо намереваясь однажды вернуться назад. Пришлось задвинуть гордость и попросить хозяина провести пару сеансов инициации, чтобы подлечить чакры, и он охотно согласился, поощряя мое рвение некоторыми вольностями.
Мои переживания на счет женщин, к счастью, оказались безосновательными. В гостиницах всегда можно было подцепить знойную дамочку, готовую согреться в крепких мужских объятиях. Магистр смотрел на мои похождения сквозь пальцы, и когда выпадал случай, я жарил очередную красотку — то, что у меня получалось лучше всего — так что стены ходили ходуном. Конечно, не все красотки соглашались поразвлечься бесплатно, и моя заначка потихоньку таяла, но уж лучше потратить на себя, чем отдать безвозвратно.
Особенно меня вставляло, когда комната пышки оказывалась рядом с моей. Я знал, что она беситься там, за стенкой, трет, наверное, жирную киску, сует в нее пальцы, чтобы получить удовольствие. И мне доставляло не меньшее удовольствие, когда с утра она выглядела мрачной, не разговаривала, фыркала, как ежик, делала вид, что ей все равно, но получалось, как у обиженной мартышки.
Хотелось проверить, надолго ли ее хватит.
Правда, иногда ловил себя на мысли, что я реально становлюсь извращенцем. Мне нравилось издеваться над больным человеком. В минуты осознания испытывал раскаяние, ведь я ей нравился, но остановиться уже не мог. Издеваться над нею у меня вошло в привычку, а где привычка — там зависимость.
Не могу сказать в какой момент я вдруг понял, что ничего хорошего в этом нет. Просто поймал себя на мысли, что через час уже не помню, с кем провел ночь, а мысли о Мерлин продолжали сверлить мозг. Занимались ли мы физической подготовкой, обедали, испытывали новые заклинания, которым обучал нас Магистр, я был вынужден терпеть ее присутствие. и через месяц мы, можно сказать, сроднились. И если вначале меня бесил ее вежливый тон и обходительность, то очень скоро я и к этому привык.
Как бы-то ни было, три месяца изнурительной дороги пролетели незаметно и очень продуктивно и для меня, и для нашей пышечки. Когда мы добрались до края песчаной пустыни, она изрядно похудела. С трудом, но уже сама подтягивалась пару раз на перекладине, неплохо махала мечом, легко выбивала десятку из лука, самостоятельно отжималась и качала пресс. За три месяца она сбросила не меньше половины веса. Второй подбородок не скрывал застёжку плаща, обтягивающая вначале туника болталась, как на вешалке, щеки спали, глаза открылись, живот не закрывал передок. Мы, наконец, смогли надеть на нее пояс для меча, пока без ножен, прикрепив его на подтяжки, и он остался на животе, не скатываясь, а у лошади не подогнулись колени, когда взобралась в седло.
Выглядела Мерлин, как будто пережила Апокалипсис. Все время чему-то блаженно улыбалась и стала еще приветливей, окружая нас навязчивой и раздражающей заботой, мечтая о том дне, когда мы доберемся до города и купим приличных скакунов. О лошадях, котах и хомячках она могла трещать бесконечно.