Именно с этого времени мы с Линем стали немного ближе. Пренебрегая правилами, он уже не пытался восстановиться сам, а сразу бежал ко мне и стонал от боли, как умирающий лебедь. Смотреть на него было смешно, но лечить — приятно, и я охотно тренировалась на нем.
Позже Магистр несколько раз сводил меня в лечебные дома, проверяя догадку. Целители подтвердили, что от применения моей магии эффект есть. Не настолько сильный, как хотелось бы, но не все сразу. И, честно говоря, я была в некотором замешательстве: в нашем роду никто и никогда не практиковал лечебную магию. Оставалось только гадать, откуда она у меня взялась.
Магистр никуда не торопился, но и не расслаблялся. Даже во время тренировок он часто оглядывался, прислушивался, принюхивался, а по утрам первым обходил местность вокруг лагеря, проверяя следы, и всегда применял магию, накрывая нас защитным куполом даже в трактирах. Иногда казалось, что он не спит, а только притворяется, вскакивая при малейшем подозрительном шорохе. Бывали дни, когда мы сворачивали на проселочные дороги. Во время остановки он давал нам какое-нибудь задание, а сам садился и наблюдал, а когда видел всадников, скачущих той же дорогой, удовлетворенно кряхтел.
Сначала я решила, что у него паранойя, но, приметив, что всадники одни и те же, напугалась. Один Линь оставался беспечным, ничуть не заботясь о безопасности.
Его вообще ничего не волновало, кроме него самого, забывая, что он носит клеймо раба и перед Магистром у него есть какие-то обязанности. Он не умел быть рабом. Вряд ли раб осмелился бы упрекать хозяина, что тот не позаботился прихватить для него бутылочку хорошего вина или ему еда, видите ли, не та. За такое любой раб схлопотал бы плеть, но Магистр терпел и не напрягал его, что не могло не радовать. Все-таки пострадал Линь ни за что. Но мог бы иногда почистить одежду Наставника, все-таки тот вкладывал в нас душу. Линь делал ту же работу, которую мы распределяли между собой, и частенько выполнял ее неохотно, сетуя на усталость, как будто мы прохлаждались.
Порой мне самой хотелось его взгреть, чтобы он перестал ворчать и вел себя подобающе. Он-то как раз половину дороги катился с ветерком, а чаще спал, забираясь на крышу и загорая на солнце. Даже наш кучер едва мог вытерпеть такое разгильдяйство, частенько знаками спрашивая, не пора ли проучить его.
Дни тянулись бесконечно долго: с утра до вечера одно и то же, строго по расписанию. Завтрак, разминка, у меня второй завтрак, пеший ход, обед, едем в карете до полдника, слушая лекции по магии, пеший ход, ужин, отрабатываем заклятия, второй легкий ужин, теоретическая магия, разминка на ночь, час отдыха, когда можно помыться в бане или в реке, починить одежду, поговорить по душам, сон.
И только добравшись до края пустыни, когда пред нами предстали высоки барханы, а вся растительность закончилась, Магистр велел гнать лошадей. Мы останавливались только в оазисах, чтобы напоить лошадей и дать им передохнуть, а на ночь пристраивались к охраняемым обозам, добравшись до крепости за каких-то пять дней.
Он безусловно остерегался тех всадников, и я не понимала, с какой стати кому-то вздумалось нас преследовать.
Однажды их схватили прямо при мне.
Мы сидели за дальним столом, в тени большой пальмы в кадке. Вошли шесть вооруженных человек, и двое из них начали расспрашивать посетителей и трактирщика о человеке со шрамом на лице и обо мне — неприлично толстой женщине, несли какой-то бред о том, что я сбежавшая жена.
Они были от нас далеко и говорили тихо, но наш кучер знаками переводил нам разговор от слова до слова. Магистр кому-то отправил магическое сообщение, а спустя минут пять к тем людям подошли стражи порядка и повязали и их, и тех, кто сидел с ним за одним столом.
Когда вошел Линь, ставивший лошадей в конюшню, все было кончено. Магистр почему-то ни словом не обмолвился о случившемся, запретив и мне говорить об этом, что меня удивило. Охотились явно не за мной, но я все равно встревожилась: мы с Магистром были слишком приметными, чтобы затеряться в толпе. Пыталась вечером об этом поговорить, но Магистр не дал мне и рта раскрыть.