Нет, я не могла его отпустить.
И я взяла Тима за руку, крепко сжав его широкую ладонь.
— Тим, ты мне очень нравишься, — выпалила я, понимая, что если не скажу этого сейчас, то уже не скажу никогда. — Я знаю, что я не идеал, но я стараюсь измениться. Я уже изменилась. Если вы оставите нас, что будет со мной?
— Леди… леди… — голос Тима сорвался, а глубоко в янтарных глазах засиял отблеск солнечного света, — ради бога, не говорите так, вас я не оставлю, если вы просите об этом. Но могу ли я думать о вас, ведь вы — леди… Такая чистая, светлая, словно самая яркая звезда на небосводе, и у вас самые необыкновенные глаза, какие я ни разу не встречал. Я не могу их забыть с той минуты, как вас увидел, — Тим зажмурился, блаженно улыбнувшись.
— Вот и не надо, вот и не забывай, — выдохнула я, чувствуя, как плывет мир вокруг и слабеют ноги. Невольно схватила Тима за рукав, чтобы не упасть, и его крепкие руки обхватили меня, прижимая к себе. Я растаяла, положив голову на его грудь.
Боже, какое же это было счастье, чувствовать его тепло!
Глава 14
Как же я был рад, когда неожиданно встретил Тима. Здоровый такой стал, вымахал выше меня на целую голову. Только этот медведь сходу положил глаз на нашу толстушку. Прямо таял весь, когда она на него пялилась, краснел, как девка, которой под юбку прилюдно залезли, и пыхтел, как хрюкающий поросенок.
А как она задом накручивала, пока мы от рынка шли, даже у меня встал.
Ну ни стыда, ни совести. И что он в ней нашел?
Нет, я не против, если бы у неё появился мужик, но не Тим же! Тим обязан был консолидироваться со мной. Мы с детства с ним были не разлей вода. Больше всего на свете я жалел, что именно его нет рядом, а он вот так взял и переметнулся на сторону неприятеля.
Да кто она такая, чтобы друзей у меня отбивать?
И вообще, я вдруг пожалел, что ушёл из крепости. Тим всю ночь рассказывал про героические будни, сколько было славных побед, вспоминал друзей, наставников, о том, что, считая погибшим, никогда не забывали обо мне. Платили в крепости неплохо, кормили на убой, каждую неделю по два выходных, а зимой, когда наступали более или менее спокойные времена, могли на месяц и два отпустить, так что у многих были семьи, которые жили в городе. А мне, как оказалось, и рассказать-то нечего. Не хвастать же, как я за копейки разделывал туши на рынке, колол старухам дрова и гонял вурдалаков на кладбищах.
А когда утром Тим подхватил на руки толстуху и утащил её в ванную, у меня вообще весь мир перевернулся...
Да у меня от одного вида, как он рывком поднимает ее, грыжа вылезла. А она, вместо того, чтобы усовеститься, разыграла падение с ушибом.
Ага, накрутив на голове волосы, накрасив ресницы, набрызгавшись духами, намазавшись маслами, завернувшись в простыню, чтобы все пикантные места просматривались.
Не смешите мои тапочки!
Меня чуть не стошнило, когда я это увидел.
А Тимоха купился. Как сумасшедший, рванул в спальню, притащил покрывало, замотал ее, как мумию, дотащил до кровати, а потом еще с блаженной рожей побежал готовить для нее завтрак.
Слава богу, я всего этого уже не видел.
А самое неприятное, что я, млять, стал смотреть на Мерлин его глазами.
— Господи, какая грудь! — и глаза закатывает.
Грудь как грудь. Большая, размером с хорошие дыни. Он не видел ее грудь месяца четыре назад. Не грудь, а арбузы, которыми можно придавить, и вросший жирный подбородок.
— Ну, ты на грудь не рассчитывай, Магистр быстро сгонит еще килограмм шестьдесят, от груди ничего не останется, — и невольно представил, какая у нее будет грудь. В голове почему-то сразу родился образ чудесных холмиков, размером с яблоко, которые едва помещаются в ладонь, и этот образ застрял в уме. Я невольно примерился к груди Мерлин, прикидывая, когда я смогу насладиться теми размерами, которые нравились мне, и неожиданно для себя обнаружил, что меня и такая грудь устраивает. Вдруг захотелось в ее груди уткнуться и полежать так часок. Мягкие, наверное, теплые.