Все оказалось не так страшно, как нам обрисовали. В целом снега было не так много. Все-таки климат в этой части планеты был достаточно теплый, во время оттепелей снег подтаивал и спрессовывался, а в купе с ночными морозами образовалась толстая ледяная корка наста, которая легко выдерживала и нас, и лошадей. Лишь местами лошади проваливались по брюхо, и тогда мы — я, Тим и оборотни-проводники — торили им дорогу собственной грудью. И с подножным кормом повезло. В местных лесах на деревьях и сгнившей древесине произрастали удивительные голубовато-белесые мхи и грибы-трутовики, свисающие гроздьями еще с осени, и то, и другое оказалось съедобным и для нас, и для лошадей. Приятный и очень сытный сахаристо-мучной деликатес с орехово-грибным вкусом, а грибы напоминали курицу.
Раздражало только то, что Мерлин и Тим перестали таиться и прятаться, обнаглев вконец…
Я ее спасал, можно сказать, превозмогая себя, ценой жизни, а она, зараза, даже не смотрит в мою сторону. На глазах у всех тискает этого гризли, наглаживает, вычесывает, собирая мягкий подшерсток в мешок на носочки.
Да у него шерсть жесткая, у меня в сто раз мягче и шелковистее!
И изо рта у него мертвечиной воняет!
А на привалах и во время посиделок этот медведь усаживался на снег, вытянув лапы, и она садилась на него и ерзала задом.
Тоже мне, мягкое креслице!
Шлюха развратная…
Он же не настоящий медведь, он же… Кобель! Хорошо, хоть брюхо у него было здоровое, прикрывая причиндалы, и располагались они у медведей не как у нас, волков.
Губы у нее нежно-розовые — и от одной мысли, что она этими губами берет его член, у меня судорогой сводило живот.
Она стала стройняшкой — это Тимоха ее так уханькал? Он может, он и по жизни медведь. И ей очень идут эти белые шапка, шубка и унты, отороченные серебристым длинным мехом. А по бокам висят пшеничные косы. Так хочется смотреть, не отрывая глаз. Похожа на Снегурку из сказки. От одного ее запаха внутри все переворачивается.
Где были мои глаза? Чем я думал?
С каждым днем желание ползти за ней край света растет, а ползти-то и никуда не надо — и поздно пить минералку, почки уже отвались, а, главное, ничего не поделать. Хочется убить Тимоху, чтобы место освободилось, хочется убить себя, вырвать сердце, потому что дурак, и все время, пока разрывает изнутри, делаешь вид, что ничего не происходит.
Я почти смирился — сам виноват, но боль потери меньше не становится, опутывая, как грибница дерево. Чем больше борюсь со своими чувствами, тем крепче они становятся.
Хоть бы в щечку чмокнула в благодарность, а ей даже чай лень налить, носится и кудахчет вокруг Тимохи, как тупая курица.
Прошла любовь, опали завязи в саду, и я по саду брошенный бреду…
Млять, как же хочется выть…
На ночь Тим постилал на снег под нее свой спальник, она ложилась на него в своем, и он прижимался к ней, накрывая загребущей лапой. Так, видите ли, теплее…
Так и подмывает прилечь с другого боку. Ну а что, так еще теплее.
Незаметно подбираюсь ближе, сворачиваюсь тоскливо клубочком, уткнувшись мордой в свой зад и накрыв глаза хвостом. В волчьей ипостаси это как-то легче воспринимается: отбить самку — и все дела. Кто смел — тот и съел. Тимоха сильнее, значит, надо сидеть в засаде, ждать, когда он расслабится и потеряет бдительность. Мышление в волчьей ипостаси немного отличается. Вроде помню, кто я, но инстинкты, гремлин бы их побрал. В человеческой ипостаси все сложнее. Приходится помнить, что у нее свои мысли на этот счет — я ж не насильник.
В ипостаси у меня были свои несомненные преимущества: я мог вылизывать свой член. Я, конечно, к этому не стремился, все произошло, само собой. Внезапно поймал себя на том, чем занимаюсь, уже во время процесса.
И свою задницу…
Просто какаха прилипла к шерсти…
С этой ипостасью все не так: сначала делаю, потом думаю. Объясните мне: какого лешего я кидаюсь к каждой помеченной елке, чтобы ее опрыскать? А потом за мной бегут остальные, чтобы туда же поссать.