Даша хотела возразить, что с ней ему не придётся проходить через ад, что её любовь самая верная и преданная, что он должен дать шанс их отношениям, но внезапно она ему поверила. Услышала сердцем, поняла разумом, о чём он говорит, — и поверила. Возможно, впервые с тех пор, как влюбилась в него.
Он боялся потерять своё хрупкое новоприобретённое спокойствие. Всё кончено. Навсегда. Они никогда не будут вместе. У них был маленький шанс, но они его упустили.
Просто не судьба…
«Я исчерпал лимит ошибок», — всплыла в памяти фраза, сказанная в душевой ямальского общежития. Тогда Даша не могла осознать причину страхов и сомнений Оленева, а сейчас безжалостные факты сложились в отчётливую картину. Дело не в том, что он до сих пор любил бывшую жену, дело в том, что он не собирался любить никого другого. Он не лукавил, его и правда устраивала нынешняя жизнь — без дружбы, любви, секса или хоть каких-то партнёрских отношений. Нет привязанности — нет уязвимости. Никакого риска.
— Никакой надежды? — вырвалось у неё.
Неожиданно Оленев заулыбался, совсем по-мальчишески:
— Комарова… Даша, давай без трагизма? Ты вообще с Эдиком живёшь. Какая надежда? На что?
— Мы расстались.
— Опять?
— В этот раз окончательно. С тобой это не связано, это наши личные проблемы. Я пыталась его полюбить, но не смогла. Извини, если я тебя разочаровала, но он мне не нужен — совсем не нужен.
Оленев пробормотал: «Бедный Эдик, вечно у него сложности на любовном фронте», — и сел за стол:
— Ты принесла счета? Давай я подпишу и пойду готовиться к полёту. Я лечу с Ильёй Михайловичем, а он очень строгий командир. Если я опоздаю на брифинг, он меня убьёт.
Даша подвинула на центр стола пачку документов, которые приготовила ещё в пятницу.
— А какие сложности у Эдика?
Ставя визы на счетах, Оленев пожал плечами:
— Не знаю, разные… Как-то в школе он неудачно влюбился и сильно переживал по этому поводу. Я пытался его морально поддержать, жалко мальчишку…
— Это Нина Петровна тебе рассказала, что Эдик влюбился?
— Нет, он сам поделился. Написал мне записочку.
— А что конкретно в ней было?
— Думаешь, я помню? Что-то про то, что не стоит презирать человека за любовь, даже если она кажется идиотской. Он очень поэтически описал свои чувства, я и половины не понял.
— А ты уверен, что эта записка предназначалась тебе? — спросила Даша, обмирая от страшной догадки.
— Да, конечно, — ответил Оленев, — там было моё имя.
35. Жёлтая папка
Похоже, что чувства Эда никто не игнорировал. Их просто не поняли. Оленев, герой самого грандиозного гей-скандала в истории «Север-Авиа», не догадался, что признание в любви адресовано ему лично, — как мужчине, как объекту страсти и поклонения. В простоте душевной он решил, что школьник делится своими проблемами, желая получить поддержку и совет от старшего товарища. Ну, Оленев и поддержал: обнял и сказал, что всё будет хорошо. Совершенно искренне. Мол, не грусти и не вешай нос, мой маленький друг, всё у тебя наладится…
Он даже не предполагал, какую рану нанёс подростку.
Даша вернулась в свой кабинет. Все ушли на обед, окна были открыты настежь, и полуденный ветерок качал длинные полосы жалюзи. Даша повалилась в кресло, словно у неё подломились ноги. В груди что-то давило. Школьная записочка о несчастной любви… Письмо Татьяны Лариной… Что же она раньше-то не догадалась? Так зациклилась на собственных переживаниях, что не заметила чужих? Но как она могла догадаться, если даже сейчас ситуация выглядела фантастической: Эд сходил с ума не по роковой красотке Кате Оленевой, а по её мужу Матвею.
Она набрала номер Эда, тот ответил не сразу — после пятнадцатого гудка:
— Даша, я на работе, у меня есть три минуты.
— Эд, всего один вопрос. Этот человек, которому ты написал письмо… — горло перехватило, — это Матвей Оленев?
Молчание было таким тотальным, словно Эд умер на том конце провода. Потом он хрипло спросил:
— Откуда… С чего ты взяла?
— Да или нет?!
— Давай поговорим после смены, мне сейчас некогда.
Дашу охватило предчувствие катастрофы. В мозгу роились обрывки старых разговоров и признаний, звучали, переплетаясь, голоса Эда, Оксаны, Нины Петровны и Оленева. В этом хаосе Даша не могла поймать ускользающую мысль, нужное слово, но знала — это что-то страшное, чудовищное.