Глава 1
ПРЕДИСЛОВИЕ
Жара висела над городом, как запоздалый грех — сладкий, липкий, от которого невозможно отмыться.
Асфальт плавился, но я слышала лишь, как хрустит под кедами пустота: он не пришёл.
Не написал.
Не улыбнулся, криво прищурившись, будто проверяя, выдержу ли я ещё один удар.
Когда-то мы смеялись, деля наушники и жвачку с вкусом арбуза, — и мир был тёплым, почти правильным.
Теперь каждое утро начинается, словно кто-то вырезал из воздуха кислород, оставив одно-единственное слово: «нельзя».
Нельзя бояться.
Нельзя любить.
Нельзя даже вслух шепнуть его имя, чтобы не истечь кровью прямо в школьном коридоре.
Но есть дела, в которых сердце и разум ровно ничего не решают.
Стоит ему появиться — тень на стене, шаг за углом, запах дождя и кофе — и внутренняя пожарная сирена надрывается: «Беги!»
А я, как всегда, шагаю навстречу пламени.
Кто сказал, что любовь спасает?
Иногда она приходит в чужих ботинках, с разбитым экраном телефона, с усмешкой, которая умеет резать кожу.
Иногда она рвёт дружбу на полосы, будто старый лист бумаги, и строит из этих полос новый, странный, хрупкий мост.
Иногда — она ломает кости, но оставляет сердце биться; чтобы каждое сокращение напоминало: «Любовь? Не сегодня. Не для нас».
Я обещала себе не плакать.
Он обещал не возвращаться.
Эти клятвы прожили ровно до первой грозы в августе.
Так начинается история, где любое «навсегда» звучит как вызов судьбе,
где школьные шкафчики помнят больше тайн, чем дневники,
и где двое пытаются пройти по осколкам собственных ошибок —
не чтобы выжить.
А чтобы, наконец, позволить себе сгореть ярко.
Добро пожаловать в лето, которое перевернёт их мир.
Разогрей ладони—и открой книгу.
Мы начинаем...
Дом, в который не хочется возвращаться
Крыльцо скрипит под ногами. Я стою, будто прикованная к доскам, и не могу заставить себя нажать на ручку. Молюсь — чтобы дома никого не было. Чтобы снова не пришлось смотреть в глаза матери, пустые и стеклянные, или ловить хриплый голос отца, когда он зол, а он почти всегда зол.
Слишком тихо внутри. Такая тишина в нашем доме всегда страшнее криков. Я вдыхаю. Пахнет пылью, перегаром и сыростью. Дверь облезлая, с выгоревшей краской, будто от неё отрывали воспоминания — слой за слоем.
Раньше здесь пахло пирогами. Мама пекла их по воскресеньям. А я была её куклой. Её Барби. Я сияла на обложках детских журналов, блистала на сценах, приносила домой деньги и внимание. Мне было восемь, и мне завидовали.
А потом — дерево. Высота. Падение. Шрам на шее. И всё оборвалось.
Мама перестала улыбаться. Отец начал пить. Я стала обузой. Малыш Лукас родился позже — их попытка что-то склеить. Но с его появлением стало только хуже. Мама исчезла в себе. Отец начал вымещать злость. А я училась прятать слёзы.
Я поворачиваю ручку. Скрип. Знакомый, как сердцебиение.
— Эйвери! — топот босых ног, звонкий голос, объятия до хруста.
Лукас. Мой брат. Мой свет. Ему пять. Он пахнет мятной жвачкой и пыльной подушкой. Его волосы в беспорядке, щёки — в крошках.
— Никого нет! Мы одни! — радостно сообщает он, будто это праздник.
Я гладжу его по спине. Он крепко прижимается. Только он ждёт меня. Только он любит. Без условий.
— Ты ел? — спрашиваю, прислушиваясь к бурчанию в его животе.
— Чипсы. Остальные… исчезли.
Открываю холодильник. Пусто. Пачка кетчупа. Половинка лука. Чёрствый кусок хлеба.
Сердце сжимается. Не от голода — от бессилия. Я нащупываю в шкафу пачку овсянки, старую банку сухого молока. Повезло.
— Пир! — улыбаюсь. Ложь — мой ежедневный завтрак.
Заливаю хлопья тёплой водой, добавляю молоко. Подвигаю миску Лукасу.
— А ты? — шепчет он, взглядом в самое сердце.
— Я поела в школе, — лгу. Молоко остаётся мне. Слабое, водянистое.
Он ест, болтает ножками. Я наблюдаю — и дышу чуть ровнее.
За окном — миссис Дороти. Наша соседка. Старушка в цветастом халате и с вечно зелёным садом. Она машет мне рукой. Я киваю. У неё розы, у нас — плесень. Она — из другого мира, но почему-то всё ещё смотрит сюда с теплотой.
— Сегодня будет дождь, — шепчет Лукас, глядя в окно.
— Возьмём твой плащ.
Я обнимаю его. Он пахнет детством. Тем, которого у меня почти не было.
Этот дом — как пустая банка: гремит на ветру, но внутри ничего. Кроме Лукаса. Ради него — я захожу. Ради него — я остаюсь.
И мечтаю. Что когда-нибудь, может быть, этот дом станет снова домом. Или мы уйдём. И построим другой — из тепла, из честности, из утра с овсянкой не из остатков. Дом, в котором не будет страшно дышать.
Но пока — я просто кладу свою ладонь на его маленькую руку. И жду, когда закипит чайник.