— Что ты прячешь? — прошипел я, и расстегнул верхние пуговицы её рубашки.
Синяки. Синие, фиолетовые, тускло-жёлтые. Старые и свежие.
У меня в голове зазвенело.
— Это... — я сглотнул, отступая, будто меня ударили. — Это что?! Они сделали это с тобой?
Она выдернула рубашку из рук, запахнула её, отвела взгляд. Молча. Гордо. Как будто я был никто.
— Ты позволила им это сделать, — прошептал я. — И даже не пришла ко мне.
— Я не хотела, чтобы ты знал, — тихо. Глухо. — Это моя жизнь.
— Чёрт подери, ты не мяч, Эйвери! Не игрушка! Ты человек! — в груди всё сжалось. — Почему ты не доверяешь мне?! Я могу помочь!
— Ты не понимаешь... — Она повернулась ко мне с такой болью в глазах, что я захотел исчезнуть. — Ты никогда не поймёшь.
— Потому что ты не даёшь мне шанса!
Я вскочил. Мне хотелось орать. Бить по дереву, по машине, по воздуху. Хотелось разбиться о её равнодушие.
"Значит, ей нравится жить как жертве", — пронеслось в голове. — "Значит, устраивает. А может, ей даже нравится, когда её ломают — потому что так проще, чем любить. Потому что с любовью — страшно, а с ними — знакомо."
---
Мы ехали обратно в молчании.
Салон казался душным. Машина — клеткой. Дорога — вечной.
Я сжимал руль так, что побелели костяшки. Из бокового зеркала видел, как ветер треплет пряди её волос. Хотелось схватить её и кричать: «Ты моя, слышишь? Не их! Не игрушка, не тень, не удобный объект боли!»
Но я молчал. Потому что она отвернулась.
В голове рвалось всё.
"Зачем я её повёз?"
"Почему, когда я рядом, она молчит?"
"Почему я люблю её, если она делает вид, будто меня не существует?"
Я её люблю. До ломоты в зубах. До бессонных ночей. До того, что хочется сорваться и разбить чёртов телефон, чтобы не видеть, как она ставит статусы "онлайн" и не пишет.
Хочу поцеловать её.
Прижать к себе и зашептать, что всё — всё позади, и что я справлюсь за двоих.
Хочу видеть, как она улыбается, как тогда, в детстве, на каруселях.
Но сейчас я даже не могу понять, ненавижу я её или умираю без неё.
Может, и то, и другое.
---
Дома я захлопнул дверь и швырнул ключи на полку.
Телефон — в стену. Но не разбил. Просто бросил на кровать и уткнулся в монитор.
Включил игру.
Там мой персонаж — рыцарь. Броня сияет, меч в руке. Он спасает принцессу из башни, убивает драконов, режет тварей, как бумагу.
Я спасаю. Я герой. Я тот, кем не могу быть для неё.
Но даже когда бьёшь по клавишам, как сумасшедший, мысли всё равно — о ней.
Синяки. Её плечо. Как дрожали губы, когда я поднял голос.
Как хотелось броситься к ней на колени и сказать:
"Прости. Я не хочу быть ещё одним, кто кричит на тебя."
Я играл до глубокой ночи.
Потом просто сидел в кресле, глядя в тёмный монитор.
Свет от уличного фонаря бил в окно, разрезая комнату на полосы. Телефон лежал рядом. Молчал.
Руки чесались: взять его, нажать — всего одну кнопку.
Её имя в списке вызовов всё ещё первое.
Один гудок. Один её хриплый «алло». И я бы, может, снова начал дышать.
Но я только сидел.
Знаешь, каково это — быть сильным на словах? В игре — герой, в школе — шутник, в компании — душа.
А дома — сидеть в темноте, слушать, как стрелка часов гудит в тишине, и понимать, что она где-то там... и ты ей, возможно, не нужен.
Где-то там её бьют.
А она молчит.
И тебя не зовёт.
Может, потому что не доверяет.
А может... потому что не верит, что ты справишься.
Может, потому что ты — мальчишка, а ей нужен воин.
И я злюсь на неё за это.
За то, что она выбрала страдать.
За то, что отвернулась, когда я рвал душу.
За то, что закрыла глаза, когда я закричал: «Я рядом!»
Иногда я её ненавижу.
И тут же — люблю до безумия.
Между этими двумя чувствами — лезвие, и я хожу по нему босиком.
---
Утром я проснулся не от будильника, а от запаха корицы и ванили.
Мама, как и обещала, пекла пирог. И весь дом был пропитан этим уютным, липким запахом детства.
Я поднялся, босиком, будто по облакам. Голова гудела, в груди щемило.
— Мэт? — Мамина улыбка была настоящей. — Я не стала тебя будить. Думаю, ты простудился. Щёки горели, ты ворочался во сне.
— Я в порядке, — пробормотал я.
Она подошла, приложила ладонь ко лбу, потом заглянула в глаза.
— Не хочешь рассказать, что случилось?
Я покачал головой.
Её глаза сказали: «Я всё равно рядом».
Она отрезала мне кусок пирога, поставила чай, тихо достала из шкатулки нитку и пуговицы. Шила. Как всегда.
— Иногда, Мэт, — тихо сказала она, не поднимая глаз, — людям нужно время. Даже тем, кого мы любим. Особенно им.