И тут, словно по команде, появились они. Девчонки, которые всегда найдут, к кому прикопаться.
— А где твой телохранитель? — протянула одна, прищурив глаза. — Бросил? Или ты снова одиночка по подписке?
— Ой, не дразните, она же теперь почти знаменитость. Её же он защищал, как принцессу.
Хохот — колючий, громкий, прямо мне в спину. Я крепче сжала ремешок рюкзака и прошла мимо, не сказав ни слова. Бессмысленно отвечать. Это не делает больнее — просто напоминает, как было раньше. До него. До всего.
---
На литературе я сидела молча, опустив глаза. Рядом — пустой стул. Учительница медленно раздавала проверенные тетради. Я знала, что моё эссе получилось сильным. Слишком личным, почти исповедальным.
— Эйвери? — мисс Холт подошла ближе, мягко улыбаясь. — Можно тебя на минуту?
Она протянула мне тетрадь, заложенную в середине.
— Это… невероятно. Глубоко. Живо. И очень честно. Ты умеешь чувствовать текст — и не боишься писать о себе. Это сильно.
Я кивнула, не поднимая головы. Писала это ночью, держа ручку как меч — против воспоминаний, боли и тревог. Он был в каждом абзаце. Он и моя тишина.
---
Контрольная по алгебре прошла на удивление спокойно. Мысли не путались, пальцы не дрожали. Когда я закончила, Рози наклонилась:
— У тебя в третьем вышло 72?
— Ага, — кивнула я.
— Ура, значит, не я одна не тупая, — хмыкнула Рози. — И, между прочим, неплохо справляешься. Даже улыбаешься иногда. Подозрительно.
Мы обе засмеялись, пусть и тихо. Было непривычно легко.
---
После звонка я уже привычно свернула к лестнице, собираясь в библиотеку, но Рози поймала меня за локоть:
— Погоди. Ты куда?
— Не голодна, — пожала я плечами.
— А я голодна. И я не собираюсь есть одна. Так что пошли.
— Я… без кошелька.
— Значит, у тебя сегодня персональный спонсор. Пошли, не спорь.
Она уверенно повела меня в столовую. Очередь, шум, гудение голосов. Хотелось спрятаться, но… я осталась. С ней было не страшно.
Рози взяла поднос: пицца, булочки, соки, яблоки.
— Будем делить, — объявила она. — Никаких «я не голодна», ясно?
Мы сели у окна. Свет бил сбоку, падая на еду и наши лица. И вдруг я поняла, что не чувствую себя чужой. Просто… здесь.
Позже к нам подсел Тревор, потом Кэссиди. Разговор шёл сам собой — про нелепых учителей, музыкальный вечер в пятницу, сериал, который Рози смотрит по ночам. Я смеялась. Сначала тихо, потом — по-настоящему.
Но глубоко внутри затаилась мысль: а придёт ли он завтра?
---
Дома было тихо. Отец ушёл на ночную, мать лежала на диване, не отрываясь от сериала. На кухонном столе — миска супа, варёная картошка, стакан чая.
Я поела молча. Потом встала, прибрала за собой, протёрла стол, будто могла стереть усталость и мысли.
Уже собиралась в комнату, когда в дверях появился Лукас — босиком, в пижаме, с яблоком в руках.
— Я подумал… ты, может, голодная, — сказал он, протягивая мне половину яблока с кривым укусом.
— Лукас… ты что, пытался его разрезать?
— Ага. Но не получилось. Я просто откусил. Мама говорит, ты всегда делишься, даже когда не хочется.
Я не сдержала улыбку, села на корточки и обняла его. Он пах детским мылом и тёплой ночной домашностью.
— Спасибо, малыш. Это лучшее яблоко в мире.
— А мальчик твой придёт? — спросил он вдруг. — Тот, что тебя смешит.
— Не знаю, — честно ответила я.
— Я бы пришёл, — серьёзно добавил он и ушёл обратно.
---
Поздним вечером я открыла учебник. Писала конспект, решала примеры, перечерчивала заголовки. Не потому что хотела, а потому что не знала, куда девать руки, мысли, сердце.
---
На следующее утро я собиралась в школу медленно, без охоты. Внутри — глухо. Сердце будто просело, как кровать с выломанными пружинами.
Он не появился. Ни вчера, ни позже. Не написал. Не позвонил. Не объяснил.
А я, как дура, всё ждала.
Я спустилась вниз, натянула толстовку, собрала волосы в хвост, стараясь не смотреть на своё отражение. Было серо.
Открыв дверь, вышла на крыльцо — и замерла.
У самого порога стоял бумажный пакет. Скромный, чуть замятый. Никаких ярких лент. Просто… оставленный кем-то, кто знал, что именно я встану первой.
Руки задрожали, когда я подняла его.
Булочка. С корицей. Остывшая, но всё ещё пахнущая сладко и знакомо.
И маленький, сложенный вчетверо лист бумаги, аккуратно вложенный сбоку.
Я развернула его.
Дыхание перехватило. Я медленно села прямо на ступеньки, прижала бумажку к груди, потом — булочку.
И заплакала.
Потому что это было всё. Признание. Раскаяние. Тонкая ниточка между нами.
И я знала — он не ушёл.
Он просто искал способ сказать, что всё ещё рядом.