Глава2
Первые заморозки
В воздухе стоял тяжёлый запах сырости и прелых листьев. Мир будто выцвел, натянул на себя серое одеяло — и теперь дышал заторможенно, сквозь туман и хлюпанье асфальта под ногами. Октябрь подходил к концу. Ночи были ледяными, а дни — не теплее школьной столовой в понедельник.
Лето ушло. Работы не стало. Никто больше не просит постричь газон, обрезать кусты или выгулять собаку. Люди прячутся по домам. А я стою на углу, дрожа в своих промокших кедах, мечтая о зимних ботинках и куртке. Денег хватит только на что-то одно. Я перебираю в голове: что важнее — согреться или не простудиться?
Кеды хлюпают. Вода насквозь пробралась в носки. Волосы, сырые от моросящего дождя, липнут к щекам. Кончики пальцев не чувствуют себя частью тела. Я смотрю на дорогу, высматривая знакомый синий джип, который уже опаздывает на пятнадцать минут.
Когда наконец слышу визг шин на повороте, в груди что-то отпускает. Джип резко останавливается. Тёплый воздух вырывается наружу. Рука Мэтьюа тянется ко мне, помогает забраться в салон, пристёгивает ремень. Включает печку на максимум.
— Ты в порядке? — его голос глухой от волнения.
— Норм, — отвечаю, зуб на зуб не попадает.
Он смотрит прямо на меня — зелёные глаза под чёрными ресницами. Затем сдёргивает с меня мокрую шапку, и мои волосы водопадом рассыпаются по плечам.
— Ты снова не сушила их, — сухо говорит он.
— Забыла, — выдыхаю я, грея руки под потоком тёплого воздуха.
Мэтью молчит. Он не просто друг — он как единственный оставшийся остров. Тот, кто видел, как я падала. Тот, кто поднимал. Мы знакомы почти всю жизнь. Он знает меня лучше, чем я сама.
Он красив. Да что там — он огонь. Капитан футбольной команды, высокий, смуглый, с вечно непослушной чёлкой и руками, которые будто вырезаны из бронзы. Когда он улыбается — хочется жить. Когда смеётся — забываешь о синяках.
Я замечаю движение у дома. Взгляд цепляется за фигуру на крыльце. Отец. Он стоит, будто высматривает нас, и хотя окна джипа затемнены — я чувствую, как его глаза прожигают мою кожу.
— Поехали, — прошептала я, сжав пальцы в кулак.
Мэтью заметил его тоже. Напряжение скользнуло по его лицу. И тут отец сделал шаг — прямо к машине.
— Поехали! — рванула я его за рукав.
Мэтью нажал на газ, резко. Мы сорвались с места, оставляя позади дом и того, кто называет себя моим отцом.
Минуты спустя он заговорил:
— Эйвери…
Я не ответила. Смотрела в окно, будто могла разглядеть вдалеке ту девочку, которой когда-то была. Счастливую. Целую.
— Эйвери, мы приехали.
Он заглушил двигатель. Подал руку. Помог выбраться. Надел обратно мою шапку.
— Я рядом, слышишь? Что бы ни было. Ты не одна.
Я кивнула. Слова не выходили. Только благодарность внутри, такая огромная, что страшно пошевелиться — вдруг расплескается.
В школе я всегда старалась не выделяться. Но быть подругой Мэтью— это как ходить с флагом в толпе. Его знали все. И если он сидел с тобой за одним столом — тебя либо уважали, либо ненавидели.
Сегодня я осталась одна. Без еды, без сил, без желаний. Даже его предложение пообедать вместе — отклонила. Не было денег на обед, а ложиться в долги — хуже, чем быть голодной.
В библиотеке пахло бумагой и старыми обложками. Я зарылась в учебник по французскому, притворяясь, что меня здесь нет.
Но память подсовывала другое: прошлогоднюю вечеринку, где Мэтью впервые напился вусмерть. Где я таскалась за ним хвостом, оберегая от драк и глупых решений. Где мы впервые спали под одной крышей — не как парень и девушка, а как те, кто знает друг о друге слишком много, чтобы это было просто дружбой.
Тогда, вернувшись домой, я впервые получила пощёчину от матери. Первый удар — не последний. С тех пор руки отца стали весомее, а его кулаки — привычнее.
Но об этом не знает никто. Ни Мэтью. Ни школа. Ни старушка Дороти из соседнего дома, у которой пахнет печеньем и душистым мылом. Никто.
И пусть так. Потому что если об этом узнают… всё рухнет. А я всё ещё держусь. Ради Лукаса. Ради себя. Ради хотя бы одного дня, где не будет боли.
Но пока — я просто закрываю глаза. И сжимаю зубы, чтобы не дать себе расплакаться. Потому что слёзы не греют. Тёплая куртка — греет. И немного надежды. Совсем чуть-чуть.