Я знала, что обещала взять Лукаса в следующий раз, когда пойду за покупками, поэтому вернулась за ним, а может быть хотела растянуть время...
Мы зашли в маленький супермаркет на углу, где за кассой стояла Джен — плотная женщина лет сорока, с рыжеватыми волосами и внимательным взглядом. Она знала меня с детства и часто смотрела так, будто готова всё выведать без слов.
— Привет, милая. Давно не заходила, — сказала она, пробивая товар. — Как школа?
— Всё нормально, — я старалась не встречаться взглядом. Лукас прижимался ко мне, сжимая край моего пальто. Я чувствовала, как его глаза мечутся по полкам с шоколадками, зефиром и жвачкой, но он молчал.
— Ты сегодня с помощником ?— кивнула она в сторону Лукаса.
— Мы с братом. — Я чуть улыбнулась, кладя остатки мелочи на прилавок.
Джен взглянула на Лукаса. Он продолжал молчать, только глаза у него были такие… слишком взрослые для ребёнка.
— Значит, ты у нас самый главный помощник, да? — ласково сказала она и достала из-под прилавка шоколадный батончик.
— Спасибо… — прошептал он, принимая лакомство.
Уже на выходе я предложила: — Можешь открыть сейчас.
Лукас мотнул головой: — Нет… Лучше дома. Вместе съедим.
Я прижала его ближе к себе. Порой он казался мне мудрее, чем все взрослые в этом городе.
На обратном пути он держал меня за руку, и в другой — батончик, аккуратно прижав к груди, будто боится, что его могут отнять. Я шла рядом, с сумкой в одной руке и тяжестью в груди, но впервые за долгое время — с лёгким теплом под кожей. Как будто надежда снова постучалась в дверь.
Глава 8
Вечером я долго стояла у плиты на нашей тесной кухне, разглядывая те немногочисленные продукты, что удалось купить днём. Макароны, пара яиц, кусочек сыра, немного хлеба и пачка замороженных овощей. Не густо, но и не пусто — на ужин хватит. Вскипятила воду, забросила в неё макароны, пока они варились — пожарила овощи с яйцом, немного натёрла сыр сверху. Получилось не шедевр, но сытно. Лукас вёл себя тише обычного. Сидел за столом, поглядывая на меня так, словно я была волшебницей.
— Ужин почти готов, — позвала я, ставя тарелки на стол.
Он улыбнулся — та самая улыбка, ради которой я готова всё терпеть. Ради него.
Мать вошла на кухню, босиком, в старом халате. В одной руке — сигарета, в другой — телефон, из которого доносился какой-то смехливый голос. Она бросила на плиту взгляд:
— Что это?
— Макароны с овощами. — Я постаралась говорить спокойно.
— Съедобно хотя бы? — пробурчала она, усаживаясь на своё место.
Я промолчала. Разложила всем по тарелкам. Отец пришёл последним. Тихо, незаметно. Трезвый, но с тяжёлым взглядом. Он сел напротив меня, ничего не сказал, только нахмурился.
Мы ели все вместе. В тишине. Только Лукас то и дело посматривал на меня, будто ждал, что я что-то скажу, что-то хорошее.
Я медлила. Потом осторожно, почти шёпотом сказала:
— Мам... Я не хочу завтра идти в школу. У меня синяки, они всё ещё видны.
Она не сразу ответила, выковыривая вилкой сыр из макарон:
— Не смеши. Скажи, что упала. Ты же всегда была неуклюжей.
Я сглотнула.
— Мам...
Она вдруг подняла глаза, прищурилась, уставившись прямо мне в шею, на тот самый шрам. Её лицо скривилось:
— Всё из-за этого. С этого всё и началось. Ты поломала нам жизнь. Ты — проклятие, Эйвери.
Сердце ухнуло в живот. Я опустила голову, вычищая вилкой последние макароны из тарелки. Рядом Лукас молчал, но его глаза впились в мать.
Отец отложил свою вилку, не закончив. Он посмотрел на меня — и на мгновение я увидела в его глазах нечто другое. Будто сожаление. Но он тут же отвернулся, взял стакан с водой, выпил и встал, не проронив ни слова.
Никто не поблагодарил. Никто не спросил, где я взяла продукты. Только Лукас, уже по дороге в комнату, задержал мою руку и крепко сжал её.
Этого оказалось достаточно, чтобы удержаться от слёз.
После ужина, когда все разошлись по своим углам, я убрала со стола, помыла посуду и вернулась в свою комнату. Лукас уже тихо лежал в своей кровати, укрывшись с головой — он всегда так делал, когда чувствовал тревогу или холод. Я присела за старенький письменный стол и включила лампу. Желтый свет растекся по странице тетради. Несмотря на усталость, я открыла учебник по литературе и начала писать эссе. Учитель задал нам тему о внутренней силе героев романа, и, пока я выводила слова, мысли о себе неизбежно всплывали на поверхность. Я знала, что это сочинение будет настоящим — слишком личным, слишком откровенным, но, может, так и должно быть.