Что до фамилии Лаиды – Дориго так и не смог узнать ее.
– Тебе есть до этого дело? – спросила она. – То, что ты не знаешь мое полное имя, не мешает нам встречаться.
– Боишься, что начну тебя преследовать?
– Вот еще! Просто соблюдаю принцип. Чем меньше ты меня узнаешь, тем лучше будет для тебя.
– Ты мне не доверяешь, значит.
– С чего бы мне доверять незнакомцам?
– Ну уж телефонный-то номер твой я могу узнать?
– Еще чего! Номера моего телефона вообще никто не знает – ни одна живая душа, усек? Не хватало, чтобы меня искали на дому! Да мою сестру кондрашка хватит.
– Как тогда Эрмелина находит тебя?
– Я сама ее набираю. Время от времени. Либо она звонит в «Дуэт» после полуночи, и там меня подзывают к общему телефону.
– «Дуэт» – это ночной клуб?
– Ага, да.
– Ты что, каждый вечер ходишь в «Дуэт»?
– Каждый вечер? Нет, я не хожу туда каждый вечер. Когда я хожу, я исполняю там один номер.
– И что за номер?
– Тамошние называют его медленным танцем.
– Что на тебе надето?
– Я одета, не волнуйся. На мне колготки.
Раза два Дориго бывал в «Дуэте», за компанию с друзьями. Этот дансинг получил свое название по аналогии с тюрьмой Сан-Витторе, где главный вход был помечен цифрой «2». «Дуэт» находился в центре города, в подвальном этаже одного из баров – в одном из тех так называемых экзистенциалистских пространств, вызывающе украшенных жуткими или абстрактными картинами в крайне незрелом вкусе. Юные девушки и парни ходили туда размять косточки посредством рокабилли или буги-вуги. В целом это было довольно приятное место, скорее спортивное, чем греховное. Ощущение тенистого, потустороннего мира, очаровывавшее зажиточный средний класс, создавалось узкой лестницей, ведущей вниз, грубоватыми двусмысленными граффити на стенах и наивно-развязными репродукциями французских художников сюрреалистической школы. Официанток в «Дуэте» не держали, но девушки нежного возраста, чьи «номера» показывались на тамошней сцене, вряд ли были ученицами церковной школы. Антонио вспомнил, что как-то раз наблюдал «медленный танец» – вариацию стриптиза с активно поощряемым доступом к телу дивы, где посетители клуба, независимо от пола и возраста, могли потрогать танцовщицу за мыслимые и немыслимые места, ущипнуть или шлепнуть. По-видимому, что-то такое исполняла и Лаида.
– Прости, а как ты совмещаешь все это с работой в «Ла Скала»?
– Очень просто – театр закрывается в девять вечера. Самое позднее – в десять. Ну а потом я предоставлена сама себе.
– А твоя сестра знает, что ты танцуешь в «Дуэте»?
– Боже, нет, конечно. Она бы такой шум подняла!
– Во сколько ты приходишь домой? В три? В четыре?
– Послушай, я прихожу домой в час, самое позднее – в половине второго. Или моя сестра такое устроит… Ох, даже думать больно.
В ее рассказах было много такого, что Антонио находил попросту невероятным. Например, то, что Эрмелина не знала ее номера телефона. Или то, что ее праведница-сестра не ведала, какую жизнь Лаида ведет, не пронюхала об ее походах в «Дуэт». То, что менеджеры «Ла Скала» не следили за тем, в каких злачных местах «шабашат» их дивы. Но Лаида говорила с такой уверенностью – и таким абсолютно искренним тоном, – что он не мог ей не поверить; иначе он бы счел ее законченным чудовищем.
В любом случае какая ему разница? Он поимеет ее еще пару раз, не больше, а потом, когда его любопытство будет удовлетворено, она ему наскучит. Лаида была не из тех умелиц, знающих, как пробудить желание даже после долгого знакомства. Так что если он и расспрашивал ее о ней самой и ее жизни, то только потому, что был очарован ее неведомым миром, миром этих юных девушек. Как они жили? На что надеялись? Как им удавалось выносить жизнь? Кто их настоящие любовники? Они принадлежали к миру добропорядочных обычных семей, но в то же время – к преступному миру; они были знакомы с сыновьями богатейших семей, бывали на их роскошных летних виллах, составляли им компанию в «Феррари» и на яхтах, охотно обманываясь на свой счет и полагая, что там им самое место; на самом деле, конечно, к ним относились терпимо, как к инструментам досуга и увеселения, и в конечном счете – неизбежно презирали. Эти девушки могли пойти в качестве приглашенных гостей к миллионерам, но, если бы они создали какие-нибудь неудобства, или если бы отказались покорно подчиняться самым унизительным прихотям, или запросили бы на десять тысяч лир больше дозволенного – о, тогда бы их наверняка поколотили хорошенько; ими бы воспользовались без их спроса, а потом спровадили на тротуар, в какую-нибудь грязную канаву, припечатав отборной бранью. Девицы бравировали своими знаниями о дорогих брендах и великолепных международных отелях, они рассказывали о своих вечерах в самых модных ночных клубах, в магазинах они были надменны, и им невозможно было угодить; на улице они ходили с презрительным видом самых высокомерных принцесс… Но в то же время они, задыхаясь, бежали к какому-нибудь маленькому отелю рядом с вокзалом, чтобы удовлетворить за пять тысяч лир похоть пятидесятилетнего брокера, толстого непристойного существа, обращавшегося с ними, как с прислугой.