Итак, вместо трико на ней – балахончик, обтягивающий спину, маленькую грудь и ягодицы. На ногах – черные чулки, закрывающие почти все, но сбоку видна узкая полоска тела. Понимай это как хочешь – провокация или кокетство; приглашение в некий заговор или намеренное предложение себя.
Она вот-вот закончит свои фуэте и проскользнет совсем рядом, в паре метров – и, повернув голову, увидит его. Вот ее взгляд скользнул по его лицу, но ни один мускул не дрогнул, выражение лица не переменилось. Она смотрела на него, точно видела впервые, словно он для нее не существовал.
Нет, его волновали не декорации, не костюмы и не его работа. Черт с ними. Он все время думал о ней и надеялся, что она выделится и будет лучше других. Но она не стала ни лучше, ни хуже; вероятно, она могла бы стать, если бы захотела, но делала вид, будто не хочет этого. Она отрабатывала абсолютно необходимый минимум без тени вовлеченности в искусство – не нарушала общую гармонию, только и всего.
Она еще дважды проходила мимо него – без сомнения, видя, что он рядом, и будто бы при этом вообще ничего не видя.
Затем Василевский сильно топнул ногой и выбросил перед собой правую руку; фортепиано умолкло, хореограф объявил передышку. Танцоры – как мальчики, так и девочки, – начали расходиться.
– Оставайтесь здесь, все вы! У вас всего пять минут, у вас нет времени разойтись по своим гримерным, – закричала директриса балетной школы. Появился режиссер-постановщик сцены. Сам по себе – известный дизайнер, он подошел к Дориго, чтобы похвалить его за эскизы. Он говорил с энтузиазмом, возможно, даже чересчур, но это не казалось лицемерием – скорее, он хотел, чтобы гость, новичок в этом мире, явно чувствовавший себя не в своей тарелке, немножко расслабился.
– Большое вам спасибо, – ответил Антонио. – Это очень любезно с вашей стороны. Знаете, я впервые решаюсь на что-то столь амбициозное. Рассчитываю на помощь с вашей стороны! Я-то знаю, вы можете создавать шедевры из нескольких закорючек на листе бумаги.
Говоря все это, он следил за Лаидой – та перебрасывалась шутливыми репликами с каким-то танцором, подтянутым детиной на голову выше ее. Стоя прямо перед ним и непринужденно болтая, она вдруг со смехом огрела его кулаком по груди. В этом жесте вдруг проявилась вся она, без остатка – и ее беззастенчивость, и коварность, и кокетство, и крестьянская непосредственность, и прорва уверенности в себе.
Жест – сродни уколу булавкой, сигаретному ожогу. Тычок кулаком, свойский до ужаса, подразумевал целый контекст отношений, довольно близких, или, во всяком случае, читалась привычка к обхождению вольному и непринужденному, на равных, подразумевающая целый багаж совместных воспоминаний, общей работы, надежд, комических ситуаций, разброда и шатаний по миланским улицам, рабочих сплетен, сальных анекдотов, откровенных бесед, ночей любви (а почему бы и нет?). Таких вот отношений между ним, Антонио, и ею, Лаидой, не будет никогда – он прекрасно это понимал. Достаточно вспомнить о разнице в возрасте – ведь он, в сущности, годился ей в отцы.
Потом вышла откуда-то синьора Нови в сопровождении Клары Фанти – им обеим приспичило обсудить какие-то переделки в сценическом наряде.
– Он вам не по вкусу? – прямо спросил Дориго у прима-балерины.
– Нет-нет, очень нравится, но делать па с таким плюмажем на голове невозможно!
Он посмотрел на нее. С такого близкого расстояния, одетая в трико, знаменитая танцовщица едва ли походила на миниатюрную сверкающую фею, какой казалась на сцене или на страницах журналов. И все же – из-за репетиционного костюма – она тоже выглядела сексуально. У нее было острое, весьма хорошо очерченное личико с прилипшим к нему выражением дитяти-упрямца. Мускулистые руки выдавали в ней возраст за тридцать, но ноги сохранили безупречное сложение, и она придавала им еще более волнующий вид, натянув поверх черных колготок пару длинных красных чулок от бедер до пят. Из-за этого ее ноги, бедра и особенно икры казались сильнее, тверже и властнее, при этом не теряя подтянутости – как будто они выражали всю индивидуальность танцовщицы, в остальном казавшейся дамой легкой и хрупкой. Антонио, как ни странно, не испытывал к ней ни малейшего влечения.