Но эти мысли, занимавшие меня в начале ночи, скоро уступили место другим. Я потеряла всякую уверенность в себе, потому что в первый же раз, когда мне захотелось приблизиться к какому-то человеку, случилось нечто неожиданное. Достаточно мне было увидеть его не таким, каким он представал в моих фантазиях, увидеть усталого, едва держащегося на ногах от слабости и напряжения, трясущегося человека, как у меня вдруг исчезло всякое желание с ним сблизиться. Для меня это сближение не имело четко очерченных границ, скорее я имела в виду сближение духовное, но отнюдь не исключала и другое. Разумеется, я была убеждена, что сближение душ — на первом месте, а то, другое, — далеко, далеко на втором.
Но, как я уже сказала, думая об этом в ту ночь, я внутренне так отошла от этих воображаемых сближений, что на минуту даже почувствовала себя виноватой перед Стефаном, который ничуть не был повинен в моем непостоянстве. Он не звал меня в Софию, не просил у меня помощи, рассуждала я, и несправедливо было бы менять к нему отношение только потому, что я увидела, как у него дрожат руки. Мало ли что могло с ним случиться! Особенно при его образе жизни, когда тебя подстерегают на каждом углу, когда ты не знаешь, останешься ли сегодня жив, и дело даже не только в жизни, страшнее другое — что тебя могут схватить и пытать! И в сущности, решила я, я правильно сделала, что приехала, ведь я действительно ему полезна, и хотя бы то, что по вечерам его ждет теплая комната и теплая еда, наверное, очень приятно и нужно такому человеку, как он. И вот моя бессмысленная жизнь может кому-то пригодиться, и это достаточное оправдание моего приезда в Софию. Но раз уж я поняла свою настоящую роль, настоящую задачу, которую я сама себе отныне ставлю, раз я определила истинный смысл своего необдуманного поступка, я должна отбросить все прочие фантазии. И тут мне стало стыдно, что я пыталась с ним кокетничать, наговорила ему глупостей насчет того, что он якобы делал в разговоре с мамой какие-то намеки, и что я будто бы бог знает в чем его подозреваю...
Вот такие мысли вертелись у меня в голове. Вероятно, было уже далеко за полночь. Вдруг я поняла, что давно не слышу, как Стефан ворочается в постели, он совершенно затих, не слышно было даже его дыхания. Я испугалась — чтобы успокоиться, мне непременно надо было услышать, как он дышит. Привстав в постели, я вся обратилась в слух. Наконец мне показалось, что я улавливаю его дыхание, но дышал он часто и неглубоко, поэтому стало так тихо. Потом он застонал, резко повернулся, по звукам я поняла, что он приподнялся, что-то ощупывает и что наконец он сел в постели. Я тихо спросила:
— Что случилось?
— Кто там? — тут же отозвался он.
— Ирина.
Но он, словно не услышав, зашептал быстро, нервно:
— Кто там? Где я?.. Где я?
—У меня дома, — сказала я. — Это я, Ирина.
Он замолчал, видно, начал понимать.
— Ирина?
— Да.
— Где ты?
— Здесь, в комнате.
— Где ты? — спрашивал он срывающимся голосом.
Я встала и ощупью добралась до его постели.
— Я здесь.
Я дотронулась до его протянутой руки, и он крепко сжал мою кисть. Рука его опять дрожала и была очень горячая. Он схватил обе мои руки, и я почувствовала, что он прижался к ним лицом. И все шептал:
— Ирина... Ирина...
От испуга меня тоже прохватила дрожь. Я не знала, что с ним. Я несвязно повторяла, что все в порядке, все спокойно, я здесь, бояться нечего. Он в самом деле начал постепенно успокаиваться, но все еще сжимал мне руки и повторял мое имя.