Девушка слушала не двигаясь, потом медленно повернула к нему голову и напряженно вглядывалась в него.
— А я горжусь тем, что я делаю, — со страшной убежденностью прошептал капитан.
— Что ты делаешь? — тихо спросила девушка. — Что ты делаешь? Я ничего не знаю.
Тогда капитан ударил ее. Той самой рукой, которой держал за плечо. Девушка пошатнулась, тихо вскрикнула и закрыла лицо руками.
— Врешь! — прошипел капитан. — А если не знаешь, я могу тебе сказать... Могу показать!.. И ты не отвертишься... Ты родишь этого ребенка... Ясно?
— Нет! — закричала девушка. — Нет, нет, не хочу...
И побежала вниз, к дому.
Капитан остался стоять, прямой, неподвижный, вскинув голову. Он стоял в двух метрах от меня — тонкая, затянутая талия, широкие плечи и широкая, очень широкая темная спина... Но у меня не было оружия.
Он вынул коробку сигарет и медленно закурил. Бросил спичку в мой куст, и она прошелестела в листве. Потом медленно двинулся к Охотничьему домику, пересек, подняв голову, светлый двор, поднялся по лестнице и медленным твердым шагом прошел по террасе к дверям своей комнаты. Я смотрела на него не отрываясь, изнемогая от бессильной ярости... Никогда, никогда больше не представится нам такой удобный случай уничтожить этого человека.
ГЛАВА XVIII
В укрытии я застала учителя и его ученика. Они отругали меня за то, что я спускалась на опушку. Настроение у них было отвратительное из-за неудачи с засадой. Я рассказала им, что я видела. А то, что слышала, не рассказала.
Сейчас мне трудно объяснить, почему я это сделала. Думаю, что из-за той девушки. Я испытывала к ней бескрайнее сочувствие, да и не только сочувствие — уважение... Эта девушка была человеком, настоящим человеком, потому что у нее была смелость. Действительно, нужна была страшная смелость, чтобы в такой ситуации сохранить верность самой себе. Больше ничего об этой девушке я так никогда и не узнала. Позже, когда мы уже спустились с гор и мне пришлось около месяца проработать в областном центре, я могла бы узнать, кто была эта девушка. Но я не стала расспрашивать. Я не хотела видеть продолжения этой судьбы — ведь у нее уже был чудесный финал. В глубине души я боялась узнать что-нибудь такое, что меня бы разочаровало. И еще одно — у меня было ощущение, что я не имею права подходить слишком близко к этой сугубо личной тайне.
Ведь никто другой ничего не знал. Вскоре после того, как девушка убежала, мы застрелили единственного человека, знавшего ее тайну, — капитана. Вот как это случилось.
Мы обсудили наш второй план. Надо было решить, когда пустить его в ход — дождаться ли возвращения компании или немедленно. На террасах никого не было, все уже спали, и, пока молодежь вернется из ресторана, у нас было по крайней мере полчаса или час, чтобы покончить с этим делом. Я настаивала на том, чтобы действовать без промедления.
— Они из-за чего-то поссорились, — сказала я, — он, наверное, теперь сидит у себя в комнате и переживает; услышав женский голос, он подумает, что она пришла мириться, и тут же откроет.
Этот довод убедил нашего командира, и мы отправились. Я взяла у парнишки свой пистолет, сняла с предохранителя, проверила, заряжен ли он, и положила в карман куртки. У меня была тогда куртка из плащевой ткани, еще приличная, и, кроме того, в отряде мне раздобыли ситцевую юбку, чтобы в случае необходимости я могла появиться в селе.
Мы тихо пересекли рощицу. Парнишка остался в орешнике, а мы пошли дальше, вошли во двор, и тут произошло нечто непредвиденное. Оказалось, что двор Охотничьего домика выложен большими гладкими каменными плитами, а башмаки Цыгана были подбиты здоровенными гвоздями. Они гремели по плитам, как конские подковы, цокот мог бы разбудить и покойника. Мы остановились. Делая вид, что ведем самый обычный разговор, мы стали обсуждать ситуацию. Все сразу усложнилось. Цыгану надо было ступать на цыпочках, и все равно в этой тишине шаги его были бы слышны. Еще хуже получится на террасе. Капитан услышит приближение мужских шагов, и весь наш план пойдет насмарку.
— Я иду вперед, — сказала я, — а ты подходи потихонечку. Я дождусь тебя у дверей и, когда ты будешь близко, постучу. Как только капитан начнет отпирать, ты подбежишь и мы ворвемся в комнату.
Цыган кивнул.
Мои туристические ботинки, в которых я ушла в горы за два месяца до этого, уже порядком поизносились, и я ступала тихо, как кошка.
Я медленно поднялась по ступенькам на первую террасу, стараясь держаться совершенно спокойно. Потом я повернула и стала подниматься по лесенке на верхнюю террасу. И тут весь наш продуманный план рухнул. Дальше я действовала, почти не рассуждая. Почему я поступила именно так, а не иначе, я не могла бы объяснить, но, очевидно, это было единственно правильное решение, и оно ни тогда, ни теперь не нуждалось в объяснениях. Произошло то, что должно было произойти.