И почему люди такие злые? Я ведь ничего плохого ей не сделала.
Перед обедом меня перевели в отдельную палату. Я даже не знала, что такие в нашей провинции бывают. У меня были не только удобства все свои, но и гостевые кресла с торшером и журнальным столиком, отдельный стол для приема пищи. Кровать, навороченная, со всеми прибамбасами. Я такое только в кино видела. Да, и обед приятно поразил своим разнообразием.
Во второй половине дня Левиман вошел ко мне в палату.
– Ну, здравствуйте, барышня. Как настроение?
Я попыталась улыбнуться, но в глазах блестели слезы.
–Так, не порядок. Нельзя на операцию с таким настроем идти! – покачал головой врач и присел рядом со мной на стул.
– Спасибо Вам за беспокойство, доктор. Да, только зря Вы на меня своё время тратите. Вас ведь пациенты ждут, которым, действительно можно помочь. А я…
– Знаете, что барышня,– профессор взял мои руки в свои. – Я привык доверять только рукам и глазам. Поэтому до вашей операции мы эту тему даже не поднимаем. Понятно! А пока вечером мы сделаем вам снотворное, чтобы спалось без кошмаров. Нервишки ваши успокоим. До встречи в операционной, голуба моя,– и Левиман, помахав рукой, покинул палату.
Вечером, после работы прибежал Лешка. Подивился изменениям, хитрюга. Он категорически отрицал свою к ним причастность, и я не стала с ним спорить. Мы опять долго говорили о всякий ерунде. Поцеловав меня, сын ушел.
После укола я уснула, и мне снился Сережа. Его запах окутывал меня, его теплые руки гладили мои. Я даже почувствовала мягкое прикосновение его губ. Он прошептал:
– Не смей умирать, Анька!
Я проснулась, а на тумбочке стоял роскошный букет роз. Лешка, наверное, с утра притащил. Я улыбнулась - какое причудливо подсознание. Запах роз превратился во сне в запах Сергея.
Потом за мной пришли девочки медсестры. Они как-то странно посматривали на меня, а Любочка всё пыталась заискивать. Я в очередной раз подивилась переменам её настроения.
В сверкающей кафелем и хромом операционной собралась бригада. Профессор Левиман ободряюще пожал мне руку.
– Ну, что ж друзья мои, приступим помолясь.
Анестезиолог поколдовал надо мной, и почувствовала, как сознание ускользает. Всё… точка невозврата.
Сергей.
Когда Лешка ушел, я не находил себе места. Надо было что-то делать, кому-то звонить. На столе лежала письмо, видимо, оставленное для меня Алексеем. Я сел, налил себе стакан виски, (давно уже берегу для особых случаев), залпом випил, и решительно распечатал конверт. Когда закончил читать, отодвинул бумагу в сторону и горько усмехнулся.
– Эх, Игорь Львович! Игорь Львович! Хотели, как лучше, а получилось как всегда.
Не знаю, как бы у нас сложилось, но это были бы лишь наши с Аней ошибки, да и Лешка не рос без отца. Такой парень замечательный, а я не видел его первых шагов, его детских проделок. Обидно. Да ничего, не попишешь. У нас ещё будет время познакомится поближе. А сейчас надо как-то помочь Анне.
Я вспомнил о профессоре Левимане. Он оперировал моего хорошего знакомого. Конечно, его услуги безумно дороги, но для Анны мне было не жалко ничего. Я позвонил своему приятелю и попросил помочь связаться со знаменитым онкологом.
Мне стоило огромного труда уговорить профессора осмотреть Анну, повезло – его четвертая жена была молодой и являлась моей горячей поклонницей. В понедельник утром, уладив свои дела, мы вылетели в Н-ск.
Лешка встретил нас в аэропорту и повез профессора в гостиницу, а меня к себе домой. Аристарху Моисеевичу еле-еле удалось убедить меня не бежать сразу же в больницу. Лешка тоже горячился, требуя нашего немедленного свидания.
– Молодые люди, – терпеливо объяснял профессор. – Перед операцией категорически противопоказаны стрессы. Во многом успех зависит от состояния нервной системы пациента. Вы, мальчик, конечно, езжайте утром к маме. Она вас ждет. Ну, а фееричное появление господина Ухтина мы отложим на потом.
Весь день, пока Лешка был на работе, я метался по квартире, а потом он пришел и рассказал, как дела у Анны. Вечер и полночи мы с Алексеем общались, просматривали домашние альбомы, видео. Об операции старались не говорить. Я все-таки не выдержал.