— Как ты думаешь, Вильям, что человек чувствует, убивая? Вот на войне…
— Смотря на какой… При бомбежке Ирака ничего не чувствовали. Вылетели, долетели, на компьютере что-то сработало, нажали на кнопки, а может, опять же на компьютере что-то сработало, на экране «нарисовался» взрыв, полетели обратно. Был риск, что могут сбить, но небольшой. Все. Это потом уже, когда оказалось, что вместо завода взорвали бомбоубежище и вообще жертв около 300 тысяч и гражданских… организовали общества помощи солдатам, принимавшим участие в войне, чтобы пережить шоковое состояние…
— В Югославии все-таки война в старом смысле, какая-то священная даже. Они там сидят чуть ли не за своими огородами и отстреливаются, огород защищая. Хотя тоже бомбежка Сараево безлика — они где-то там наверху… город внизу. Снайперы вот видят, в кого целятся. А, говорят, мусульмане как чокнутые молятся перед атакой, заводят себя психически, чтобы не страшно было… Я видела ужасные фотографии, где солдаты мусульманские с отрезанными головами — сербов, хорватов, кто там разберет. Сербы, наверное, тоже безжалостны… Какие-то каменные века сквозят в этой войне, средневековье топорное. Но там действительно есть места, где люди живут совершенно в отрыве от современной жизни, не только в смысле комфорта, но и… морали, обязанностей, долга.
— Ну, а ты, какие ты огороды защищала, что тебе такой набили, а?.. Не буду, о'кей. Извини.
— Это ты меня извини и… помоги мне, а? У меня сейчас такой период в жизни… мне надо кого-то близкого. — Славица заплакала, как-то невзначай, не предполагая совсем даже, сама удивляясь.
Хорошо, что он ничего не говорил ей. Просто сидел рядом, обняв за плечо. И потом только, когда она перестала вздрагивать, перестала плакать, он как-то просто, будто даже не ей говоря, а вслух рассуждая, сказал: «Хорошо бы избавиться от прошлого. То есть не то чтобы вычеркнуть и забыть, нет. Пусть будет, прошлое прекрасно, человек без прошлого не может. Но вот осознать, что это прошлое, что идеалы из прошлого. И освободиться от них. Жить жизнью настоящей. Не примерять на прошлые эталоны… Это не значит стать дурачком, радующимся солнышку и птичкам, а повзрослеть и видеть себя сегодня взрослым. Понимаешь, Слава-Маша?»
Вильям должен был съездить в лабораторию. Ему-таки достали норку! Славка не верила, смеялась: «Это я маленькая норка! Ты же меня с норкой сравниваешь сам…» Вильям посмотрел на скуластую девушку в постели, свернувшуюся в куколку бабочки, в клубок, поджав колени, протягивающую к нему руку, волосы на подушке блестят — в ней что-то было от животного, оттого что она все воспринимала своим нутром животным, интуитивным, инстинктивным…
Он уехал, обещая быстро вернуться, а Славка уснула. И ей приснился сон. Будто плохо проявленная пленка фильма, и им можно было руководить. Она в комнате белградской квартиры. И в потолке есть крюк — когда-то давно на нем висела люстра, но вот ее перевесили, поближе к той части, где стоял обеденный стол, и крюк торчал в потолке. Его побелили вместе с потолком, дабы он не наводил безысходной тоски. Побеленный, он был лишен гипнотизма, к нему уже не тянуло повеситься.
Кадры сна перешли на Славкиного брата. Он с голой грудью, в армейских брюках, — Славица задержала сон на этих брюках, чтобы вспомнить, как долго брат их носил, потому что гражданская одежда ему была мала после армии… И вот он прилаживает к крюку длинные ремни и в петли вставляет лом, принесенный из двора, взятый у дворника. И каждое утро он подтягивается на этой самодельной перекладине. А Славка сидит внизу и смотрит, как голова брата то опускается под ломиком, то подтягивается вверх, и лицо уже над ломом, улыбающееся, тянущееся подбородком за ломик. А босые ступни с тянущимися вниз носочками, как в художественной гимнастике. Потом наступает вечер; зеркало шкафа, овальное зеркало в бронзовой раме, все зеркала занавешены в комнате. Она сквозь дрёму прошептала брату во сне: «Ты был не прав…» Он занавешивал зеркала большими махровыми полотенцами, считая, что маленькая Славица слишком любуется собой. «Я не любовалась, я искала какого-то ответа…» — прошептала скуластая девушка. Она вспомнила, что у нее была маленькая кошечка в тот период, и сделала так, чтобы кошечка снилась. Котенок сидит у нее на коленях, а сама она сидит на дощечке, вставленной в петли ремней, опущенных еще ниже, — брат делал качели маленькой сестренке по вечерам и раскачивал ее. Вот она летает по комнате на качелях — комната очень длинная, и можно далеко улетать на качелях, которые раскачивает брат. Она задержала последние кадры сна на брате — разглядывая его и в то же время сама же его рисуя. «Ты больше не будешь мне сниться», — она бросила в него во сне яблоко и остановила фильм-сон.