— Сказали бы вы это людям, которые на ней работают…
— Да, это вот странно, что люди разделяют жизнь и работу. Они заканчивают рабочий день и начинают жить. И на жизнь у них остается… пять часов. Так мало людей, которые могли бы сказать «моя жизнь» о работе. Я, наверное, счастливый человек. Потому что, чтобы я ни делала в своей жизни для зарабатывания денег, это было жизнью. Даже когда я несколько дней работала для фирмы новой марки сигарет и мы были ее представителями, нас везли в даун-таун, и там мы бегали по улицам и раздавали эти сигареты прохожим… это была жизнь, я написала даже небольшой репортаж для радио югославского тогда. Я могла смеяться, презирать встречающихся людей, себя саму презирать за такую вот работу, но этим самым я принимала участие в жизни, я даже открыла для себя какие-то в себе качества…
— А что этот парень, которого вы хотели как постоянного?
— Я могу сейчас либо очень сильно к нему привязаться, либо знаете, как в списке SPAN ставят плюсик — беседа проведена. Могу поставить в этом воображаемом списке против него плюсик и всё. Он, наверное, не понимает всей важности положения. К тому же он сам должен какое-то важное решение принять в своей жизни… Хотя я сказала ему «помоги мне», и он, кажется, понял… Вы можете мне назначить свидание с врачом, чтобы он выписал мне таблетки?
23
— Какой-то мудак стащил с меня куртку, может, тогда и ключи выпали из нее… Бля! Вернитесь еще раз, а? Всех выгнали?
— Всеэээх… худооожнички…
— А что же Милош?
— А Милош сам в жопу пьяный. Да там вооще все… Слушай, а может, ты без ключа можешь?.. Я сам вооще… даже пиджак не дали забрать, деятели!
— Давайте, ребятки, думайте. Отвезти тебя, а? У менеджера можно попросить ключ! Поздно, правда, уже…
— Нет там никакого менеджера и моей подружки нет! — Славка зло стукнула кулаком по машине, около которой она и стояла стремя… собутыльниками! Людьми, с которыми познакомилась несколько часов назад, напилась и теперь была изгнана, как и все остальные, из лофта Милоша.
Милош их, впрочем, не выгонял. Из ателье художника его лофт превратился в ночлежку и приют со своей иерархией и порядками. С типом, говорящим «вооще» — еще он говорил «штучки», имея в виду женские прелести, электронику-информатику, документы, которые ему не давали, и женское белье, потому что подрабатывал в магазине женской одежды, — Славка с ним выеблась. За перегородкой. Несколько таких было установлено в гигантском лофте, разделяя его на клетки-квартиры. Сам лофт находился в здании, идущем на снос. Одна из его стен была составной двора-колодца, куда выходили окна вполне нормальных зданий, не на снос. Там жили мексиканцы, недавно поселившиеся в Штатах. Никто не говорил по-английски. И вот эти люди вызвали полицию! Люди, трясущиеся от страха перед властью, отважились ее привлечь! Что-то специальное надо было для этого устроить…
Машина принадлежала типу с длинными волосами, завязанными в хвост, в модных сникерсах, похожих на копыта. То, что они были абсолютно новенькими, делало их вдвойне безобразными. Тип был музыкантом, но работал в автомастерской. Он себя называл Дан, на
верное, был Данилой. Если бы здесь была Наташка, она бы сказала Славке, какой он музыкант! «От слова мудак! Накупил аппаратуры — он как вол работает, живет в клетке почти, да еще в Сан Бернардино! — и не знает, что делать со всей этой техникой. Потому что у него мозги способны считать только на умца-умца. Это ритм такой, как в блатных песенках, вроде «Это было в летнем парке над рекой! А познакомился я с девушкой одной!» или диско «I've got the power!» и бит на двадцать тактов! Он играет, как все те, кто не знает, что играть. Арпеджио! По всей клавиатуре и на педаль подольше жать, чтобы был этот фон, гул, заполняющий пустоту и отсутствие таланта, воображения!» Но Наташки здесь не было, и Славке, собственно, было наплевать, какой он музыкант, главное, чтобы домой отвез, а то у нее денег-то с собой не было на такси… И вооще, как говорил этот рано полысевший тип, с которым она выеблась, «офицер по разложению войск и населения противника»! да-да, была, оказывается, такая должность в армии, то есть уже в разведке, он был специалистом по китайскому языку, говорил по-французски хорошо, по-английски, разумеется, и без акцента по-испански, все это будучи сербским варваром! — не дай бог они ее оставят одну, как она «вооще» в квартиру попадет?! Третий, язвительно отозвавшийся о «худооожничках», сам был «артист» — всюду и везде таскал в сумке на плече каталоги с выставок и даже несколько небольших своих работ. Чем-то похожих — тонкими линиями и такими же тонкими, будто вырезанными скальпелем, фигурками, не признающимися почему-то