– Это не мешает нам продолжить танец. Только не надо так откровенно глазеть на мою грудь. Изделие натуральное, не силикон.
Танцевали увлечённо, постепенно сокращая расстояние.
Когда упругая грудь Жанны Игоревны нечаянно коснулась Антона, ноздри уловили запах её разгорячённого тела, а руки почувствовали податливый трепет мышц корпуса, его насквозь пронзила волна блаженства, чего мужчина никак от себя не ожидал.
Зачарованный, опьяневший от возбуждения и близости, Антон поцеловал женщину в шею.
Жанна ощутимо напряглась.
– Оттаяли, босс? Отрадно. На этом извольте откланяться. Обещала ведь, что не буду совращать.
– Простите, Жанночка, сам не знаю, как такое случилось. Нервы.
– Ещё скажите, что не хотели, что сожалеете. Я пойму, я сильная. Обиженный мужчина, это загадка. Ранимое сердце, тяжёлое детство, деревянные игрушки, и всё такое. Не верю я в случайности и совпадения, Антон Сергеевич, не обманывайте себя и меня. Поцелуй, это прикосновение к душе. Мне бы не хотелось…
– Я не готов сейчас для серьёзного разговора… для интимных отношений. Вы правы, я хотел вас поцеловать. И сейчас очень хочу. Но не буду. Боюсь разочароваться, ошибиться. Кто обжёгся на молоке, будет дуть и на холодную воду.
– Давайте уже тогда провожаться.
Антон расстроился, когда подошли к подъезду Жанны Игоревны. Он давно не чувствовал потребности разговаривать, общаться.
– Видите, на третьем этаже окна светятся? Дочь не ляжет спать, пока не вернусь.
– А меня никто не ждёт.
– Так ведь и вы никого не ждёте. Прощайте. Спасибо за прекрасный вечер.
– Это вам, вам спасибо.
Антон отошёл от подъезда под тень дерева, прислонился к стволу, и смотрел на её окна.
Кровь с шумом, отдающимся в висках, носилась по артериям и венам. Таким же маршрутом следовали пузырящиеся, не дающие возможности сосредоточиться, мысли, всплывающие в сознании гроздьями.
Они распускались и исчезали, оставляя после себя стекающее мутными каплями чувство тревоги, возбуждаемое необоснованными мучительными сомнениями, стоит ли, сбивали дыхание, провоцировали на решительные поступки, удивляли, восхищали, и конечно смущали.
Антон вполне мог остановить суетливую сумятицу из ненужных мыслей, стоило лишь признаться самому себе, хочет ли он это делать.
Что будет, если Жанна, это очередная иллюзия, фантом, если она и он, оба выдают желаемое за действительное, если проскочившая между ними искорка подобна Огням святого Эльма, которые давали мистическую надежду на спасение морякам во время грозы.
Ложные мечты, ожидание чуда, всё это может испариться в одно мгновение, исчезнуть, и тогда…
Какие силы будоражат сознание, призывая действовать: самовнушение, болезненные фантазии воспалённого ожиданием чуда мозга, тайное послание из глубин психики, осторожная подсказка параллельного мира, первобытный инстинкт, рефлекс на химический раздражитель?
Свет в окне погас, чего нельзя было сказать про эмоции.
Память настойчиво возвращала волшебные ощущения, которыми наслаждались органы чувств, в процессе контактного танца.
Антон вновь и вновь переживал многократно усиленные волнением тактильные ощущения, головокружение, эйфорию, волшебный вкус поцелуя, опьянение запахами, наслаждение от звучания голоса.
В этот момент мужчина вспомнил о предмете, который лежал в кармане, долго сопротивлялся желанию дотронуться до него, внимательно разглядеть. Любопытство распирало, овладевало сознанием. Сопротивляться дольше не было сил.
– Раз, два, три, – считал он ступеньки, перескакивая через несколько сразу.
Бюстгальтер в кармане будоражил воображение. Он хранил интимные запахи, помнил тепло прикосновения к нежной коже женщины, которая вернула ему вкус жизни.
Антону было неимоверно стыдно, и в то же время удивительно приятно, сознавать, что частичка Жанны находится рядом.
Он уснул с бюстгальтером, зажатым в кулак, всю ночь бредил свиданием, сочинял сценарий разговора, представлял детали встречи.
Проснулся Антон, едва забрезжил рассвет.
Мысли за ночь видоизменились, но так и не приобрели чётких контуров. Он хотел, чтобы Жанна стала роднее, ближе, и тут же сомневался, нужно ли себя обнадёживать. Бежал одновременно туда и обратно, склоняясь к тому, что нельзя торопиться, что прежде нужно думать, думать, и думать.
Антон отпарил костюм и пару рубашек, снимал и вновь надевал. Руки дрожали, мышцы живота сделались каменными. Он уговаривал себя поторопиться, следом ругал, приводил тысячи аргументов за и против.
В семь часов утра мужчина сидел на ступеньках второго этажа в её подъезде, вздрагивал от каждого шороха, репетировал слова, мимику и движения, десятки раз прислонял ухо к заветной двери в попытке услышать за ней движение.