- Сильно? – уточнила я. Гелериад развеселился.
- Очень сильно, Тесса! Да что с тобой?
Я уже вскочила с лавки, схватила плащ и опрометью кинулась вон из дома.
Гелериад догнал меня в саду, схватил за руку:
- Тесса, дикарка, да что с тобой творится?
И тогда я вырвалась и крикнула прямо в эти ясные янтарные глаза:
- Люблю я тебя! Люблю! Понимаешь?!
* * *
Я помню, как они уходили. Эльфы, пешие и конные, на телегах, груженных нехитрым нажитым скарбом. Воины, мужчины и женщины. Несколько детей. Эльфы и их Говорящие Псы.
Вся деревня высыпала провожать их – стар и млад. Мы стояли под дождем на холме, а по мосту через реку стройными рядами уходили умирать те, кого мы успели полюбить. Помню эту жуткую, зловещую тишину, в которой шелестел дождь и звучал одинокий плач ребенка.
Гелериад, непривычно суровый в воинском облачении, поравнявшись с нашей семьей, спешился, чтобы обнять всех напоследок. Мама долго плакала у него на груди, призывая богов хранить его. Отец молча похлопал эльфа по плечу, но в глазах его дрожали слезы. Даже Гиз, поколебавшись, пожал ему руку.
Гелериад хотел обнять и меня, но я его оттолкнула. Слез не было, но сердце обливалось кровью…
- Прощай. – сказала я надменно, глядя эльфу в глаза. Больше никогда я их не увижу.
Какое-то время он смотрел на меня сверху вниз, порываясь что-то сказать, и дождь капал с его волос мне на губы. Потом он прошептал едва слышно: «Прощай, Тесса», вскочил в седло и пришпорил коня. Больше он не оглядывался.
В ноги мне ткнулся подбежавший Мэлор; я опустилась перед ним на колени, прямо в грязь, обхватила руками мохнатую шею и крепко поцеловала в нос.
- Береги его для меня, - голос все-таки сорвался, я всхлипнула.
- Клянусь. – прикосновение прохладного языка к моей щеке, и белоснежный Эль-Тми широкими прыжками унесся за хозяином, поднимая тучи брызг. Я видела, как к Гелериаду на своем гнедом подъехала Мэйолин, склонила к нему светловолосую голову, словно о чем-то спрашивая.
- Будьте счастливы, вы оба, - прошептала я.
… Было ли то последствие пребывания под холодным дождем, или горе оказалось для меня непосильной ношей, но в тот же день я слегла и целый месяц находилась на волоске от смерти.
Глава 2
Позже я узнала, что все эти дни Гиз не отходил от моей постели, помогая маме выхаживать меня. По прошествии лет я часто со слезами на глазах вспоминала о его трогательной заботе – заботе, оценить которую тогда я была просто неспособна. Воистину, жестоки те, кто любят…
Когда жар покинул мое измученное, исхудавшее тело, и я уже могла самостоятельно садиться в постели, мама, пряча глаза, вручила мне обвязанный синей лентой сверток. Под несколькими слоями ткани обнаружилась кожаная обложка книжицы с эльфийскими руническими надписями, местами стершимися. При виде ее сердце мое едва не остановилось – то был томик стихов любимого Гелериадом менестреля, многие из которых я знала наизусть.
- Это привез посыльный из какого-то трактира. С отъезда Гелериада дня три тогда минуло, - сказала мама, и, увидев выступившие на моих глазах слезы, присела рядом, обняла меня. – Ты, пока бредила, имя его постоянно твердила, точно молитву какую.
- Значит… - я опустила голову, - значит, ты все знаешь…
- Знаю, дочка. Отцу не стала говорить – не вынесет он этого. Да и проку что с того? Уехал твой Гелериад, и слава богам. Уж мне-то поспокойнее, да и твое сердечко маяться перестанет. Ветер у тебя в голове, дочка – одни огорчения от такой любви, ты бы хоть слово доброе Гизу сказала, парнишка извелся весь … Вся эта блажь у тебя от книг эльфийских, прав был отец. Несмышленая ты моя, глупенькая, не в том ты счастье свое ищешь…
Когда мама, вздыхая, ушла, я открыла книгу – первый, когда-то чистый, лист был испещрен острыми клинышками рун, кое-где прерываемых островками чернильных клякс. Гелериад явно торопился, когда писал мне письмо. Письмо!
Поднеся книгу к самым глазам, я принялась жадно читать.
«Моя маленькая Тесса!» - писал Гелериад. – «Прости, что вновь обращаюсь к тебе словами, которые так огорчили тебя при нашей последней беседе. Смешливая девочка, образ которой и сейчас стоит перед моим мысленным взором, выросла и превратилась в прелестную девушку, и это превращение осталось незамеченным лишь мною. Быть может, дело в коварных шутках времени, которое оно проделывает с нами, эльфами… Знаю, что жестоко обидел тебя, обидел одно из самых дорогих моему сердцу созданий, сам того, поверь, не желая. Увы, поздно пытаться загладить свою вину – а я виноват перед тобою, Тесса! Мне не хватило чуткости и внимания вовремя распознать природу твоих ко мне чувств, осознать, что само мое поведение способствовало их зарождению и развитию. Мне стоило чаще предоставлять тебя самой себе, когда ты еще была ребенком, не опекать тебя так ревностно, не пересекать, пусть и невольно, ту незримую грань, где дружба соприкасается с любовью. Вполне естественно, что ты, доверчивое юное сердечко, привязалась и потянулась ко мне. Я не прощу себе, Тесса, того, что до последнего мига не подозревал о твоей ко мне любви. Тогда, прощаясь, я так и не сумел найти нужных слов, которые могли бы тебя утешить; не найду их и сейчас. Но и уехать навеки, вот так, оставив в твоей душе боль и обиду, перечеркнувшие годы нашей дружбы, я не могу. Быть может (я искренне надеюсь на это), мое письмо хотя бы немного смягчит твое сердце, моя милая, моя славная девочка. К тому же, меня гнетет дурное предчувствие – и, чем бы ни окончилась война, я хочу успеть сказать тебе самое важное. Пусть я и люблю тебя не той любовью, которую ты хотела во мне видеть – но моя любовь также исходит из самого сердца, и нет ее крепче, и нет ее нежнее. Я пронесу ее через все невзгоды, тяготы и лишения, что уготованы на мою долю; я буду помнить о ней в минуты радости; я благословлю ее в своем последнем вздохе, когда придет мой час. Знай, что и твоя любовь не отвергнута с пренебрежением и не забыта – именно она согревает меня сейчас, когда за окном плачет холодный дождь и на душе тревожно от неизвестности грядущего.