Я никогда не забуду состязания с ним на стрельбище в один из последних дней прохождения курса одиночного солдата. Был момент, когда мы впервые должны были стрелять из автоматов.
Стрельбище, куда мы пришли в тот день до восхода солнца, располагалось сразу за нашим городком, в том месте, где начинался кустарник. Мы остановились на огневом рубеже; далеко впереди, едва различимые невооруженным глазом, стояли зеленоватые грудные мишени.
Должен признаться, что перед стрельбой я волновался, хотя и считал, что теорией стрельбы овладел неплохо. У меня была твердая рука и верный глаз; и то и другое я испытал на ярмарке, когда из пневматического ружья стрелял для Анжелы по бумажным цветам и мишкам. Но разве можно сравнить пневматическое ружье с автоматом Калашникова!
…Стрельбой руководил капитан Кернер, командир нашей батареи — высокий, стройный пожилой мужчина. Он был строг, но мы его любили. Именно за строгость. Кернер умел коротко, но в то же время ясно и понятно выражать свои мысли.
Когда мы находились на исходном рубеже, капитан Кернер взял у одного солдата автомат и, обращаясь к личному составу батареи, сказал:
— Солдат должен верить в свое оружие. Мне хочется доказать вам, что вы вполне можете доверять своему оружию!
После этих слов он отделил магазин, не глядя, ловко и уверенно снарядил и присоединил его, затем подошел к огневому рубежу, и, прежде чем мы успели опомниться, вскинул автомат, и дал три короткие, гулко прозвучавшие очереди. Почти в то же мгновение мы увидели, как впереди упали три зеленоватые мишени.
— Черт возьми! — воскликнул кто-то позади меня.
Возвращая оружие солдату, капитан Кернер сказал:
— Итак, товарищи, вера в оружие и вера в самих себя!
Он пожелал нам успеха в стрельбе и пообещал лучшему стрелку добавить к очередному отпуску один день.
Однако попасть в мишени было не так-то просто. Лишь немногие из нас поразили все три мишени. Поскольку мы стреляли тремя очередями по три патрона, то принималось во внимание и общее число попаданий, в силу чего многие претенденты на первое место сразу же отсеялись.
Подошла моя очередь.
У меня сильно билось сердце, когда я лежал на огневом рубеже. Была подана команда: «Огонь!» Мне хотелось быстро прицелиться и, затаив дыхание, нажать на спусковой крючок.
— Не торопитесь, товарищ Беренмейер, — услышал я голос капитана Кернера.
Я вдохнул, слегка выдохнул и затаил дыхание. Прицелившись в первую мишень, медленно нажал на спуск. Послышался резкий звук. У меня даже зазвенело в ушах. Впереди упала первая мишень.
— Хорошо, — заметил капитан Кернер.
Похвала командира подбодрила меня.
Покинув огневой рубеж, я, гордо выпятив грудь, доложил:
— Рядовой Беренмейер поразил три мишени; восемь попаданий из девяти возможных!
Пока это был лучший результат, и, ликуя, я думал: «Кто же меня опередит?»
Но меня никто не опередил. Толстый Шлавинский, уйдя одним из последних с огневого рубежа, доложил унтер-офицеру Виденхёфту:
— Рядовой Шлавинский поразил три мишени, восемь попаданий из девяти!
И у Шлавинского и у меня было одинаковое количество попаданий.
— Ну, Мейербер, — сразу начал подсмеиваться Шлавинский, — ты рано начал радоваться. Тебе хотелось одному насладиться славой, а ее приходится делить пополам.
Я подумал, что было бы лучше, если бы победил кто-нибудь третий, один, а не мы со Шлавинским.
В этот момент к нам подошел капитан Кернер.
— Ну, товарищи, что же делать? Я обещал лучшему стрелку дополнительный день отпуска. Кто же из вас лучший? — Кернер пожал нам руки.
— Пусть они перестреляют, товарищ капитан, — предложил Виденхёфт.
Все в знак одобрения зашумели. Итак, и мне и Шлавинскому пришлось еще раз выйти на огневой рубеж. Однако теперь условия стрельбы были сложнее: расстояние оставалось прежним, но мы стреляли не лежа с упора, а стоя без упора.
Должен признаться, что во второй раз я волновался еще больше. А так как условия стрельбы были усложнены, я стрелял отнюдь не самым лучшим образом: поразил только две мишени — четыре попадания.
Шлавинский, выйдя на огневой рубеж, сначала протер очки, затем, уже изготовившись к стрельбе, вдруг опустил автомат и почесал шею. Потом выстрелил. Его результат был гораздо лучше: три мишени и пять попаданий.
— Итак, Мейерберхен, — небрежно бросил он, — все-таки я тебя опередил.
Мне не оставалось ничего другого, как приветливо улыбнуться и поздравить его, хотя, в сущности, своим результатом я тоже мог гордиться.
Вечером перед строем батареи было объявлено: Шлавинскому — дополнительный день отпуска, а мне — увольнение в городской отпуск до подъема.
Потом Петер Хоф спросил меня:
— Фред, ты не злишься, что у тебя уплыл лишний день отпуска?
— Нет, Петер, — спокойно ответил я, — что мне с ним делать? У меня все равно пока нет особого желания ехать домой. Кстати, на увольнение до подъема мне тоже наплевать. Ну скажи, куда в этой глуши можно пойти?
— Ну-ну, Фред, как знать, — с улыбкой заметил Петер.
И он оказался прав! Увольнение до подъема мне было кстати…